×

Верховно-конституционное притворство?

Правовые позиции высших судов – не сделки. Никто не может назвать их ничтожными и применить к ним последствия недействительности. Но означает ли это, что в них не бывает признаков притворства?
Клювгант Вадим
Клювгант Вадим
Вице-президент Адвокатской палаты Москвы, заместитель председателя Комиссии Совета ФПА РФ по защите прав адвокатов
Юристам хорошо известно понятие притворной сделки, когда истинные намерения прикрываются видимостью иных. Такие сделки ничтожны, они не порождают никаких иных последствий, кроме последствий их недействительности.

Правовые позиции высших судов – не сделки. Никто не может назвать их ничтожными и применить к ним последствия недействительности. Но означает ли это, что в них не бывает признаков притворства?

Казалось бы, забота этих уважаемых инстанций о праве на защиту и правах защитников налицо: издается немало постановлений ВС и КС, касающихся этих проблем. Вот, например, довольно обширное июньское (2015) Постановление Пленума ВС о реализации права на защиту. И два еще более обширных декабрьских Постановления КС с соседними номерами 33 и 34. В каждом из них множество хороших и правильных деклараций. Правда, по большей части они далеко уже не новы и многократно повторялись из постановления в постановление. С одним и тем же практическим результатом: конкретные правоприменительные решения имеют мало общего с тем, что декларируется на «ареопаге». Наверное, это расхождение теории и практики само по себе может служить неким оправданием повторов. Во всяком случае, вреда от них нет, и не они тревожат. А тревожит (и чем дальше, тем сильнее) то, что к повторяемым бесспорным мантрам то там, то сям добавляются новые оттенки и нюансы, сводящие на нет их позитивный смысл. И еще тревожат фигуры умолчания о важном. Все это вместе и вызывает невеселые вопросы – сомнения, вынесенные в заголовок.

В двадцати пунктах Постановления Пленума ВС о праве на защиту не нашлось места для предметной, честной и бескомпромиссной оценки нарушений этого права и преследований защитников, масштаб которых, в том числе и в судах, приобрел уже характер бедствия. Среди них: различные способы посягательств на адвокатскую тайну, воспрепятствование вступлению в дело и доступу к подзащитному, устранение защитников из дела под надуманными предлогами, а то и вовсе с применением физической силы, безосновательное и произвольное назначение защитников-дублеров, разнообразные формы противодействия защите (в том числе, с произвольным использованием уголовной репрессии) при полном игнорировании международно-признанного принципа благоприятствования ей, выхолащивание сущности и целей предварительного судебного контроля, превратившегося в фикцию и профанацию. Перечень можно продолжить, хотя и перечисленного более чем достаточно. И вот все, что сказал Пленум об этом бедствии: «судам надлежит реагировать на каждое выявленное нарушение или ограничение права обвиняемого на защиту» и «при наличии к тому оснований» признавать доказательства недопустимыми, возвращать дела прокурору, изменять или отменять судебные решения и выносить частные определения (постановления). И тут же оговорка: все это возможно только при условии, что не имело места «явно недобросовестное» использование правомочий обвиняемым или защитником «в ущерб интересам других участников процесса». При этом не сказано ни слова о «явно недобросовестном», в ущерб стороне защиты, использовании своих правомочий участниками процесса, действующими от имени государства – стороны априори сильной, обладающей властными полномочиями. Можно ли допустить, что Пленум и вправду не знает реальную степень добросовестности тех и других? Или он не знает, например, того, сколь часто и охотно активное оппонирование обвинению квалифицируется и обвинением, и судами как «затягивание процесса», то есть «недобросовестные» действия защиты «в ущерб интересам», например, потерпевшего или самого суда? Или не понимает, что вскрытие противоречий и пороков обвинения, его опровержение – всегда «в ущерб интересам других участников процесса», но именно это и является задачей защитника, его обязанностью? Вопросы, конечно, риторические. Тем не менее сказано именно это и именно так. И не сказано тоже.

Авторы этого Постановления хотели и пытались пойти дальше, прямо указав в нем на недопустимость «злоупотребления правом на защиту». Под давлением протестов адвокатской и прочей прогрессивной общественности от этой идеи отказались, но совсем ненадолго. «Упущение» исправил Конституционный Суд в Постановлении № 33 – да-да, том самом, вынесенном по жалобе адвокатов и посвященном защите адвокатской тайны… Там тоже много хорошего, правильного и многократно до этого сказанного: про то, что адвокатские гарантии действуют независимо от того, записаны ли они в УПК или специальном «адвокатском» законе. Что нельзя являться с обыском в адвокатский офис без разрешения суда и выгребать там все подчистую. Но есть и новеллы, которыми все эти правильные банальности как-то затмеваются. Это и упомянутое «злоупотребление правом на защиту», получившее путевку в жизнь под сенью самого КС. И весьма прозрачное допущение возможности обосновывать обыск у адвоката «преступным характером» его отношений с доверителем (при том, что ни один из них виновным в каком-либо преступлении судом не признан!). И явочным порядком расширенный законодательный перечень изъятий из предмета адвокатской тайны, охраняемой законом. И замечательные в своей девственно-наивной чистоте предписания. Следователям и судам – указывать в постановлениях об обыске, что конкретно подлежит изъятию (КС упустил из вида главное отличие обыска от выемки?). Адвокатам – в целях защиты адвокатской тайны и во избежание тотального обыска… выдавать все интересующее следователя добровольно.

Из этого же ряда и правовые откровения КС в Постановлении № 34. В нем КС сослался на нормы Закона об адвокатуре, в общей форме предусматривающие право адвоката при оказании юридической помощи представлять интересы доверителя в органах государственной власти, местного самоуправления, общественных объединениях и иных организациях и право беспрепятственно встречаться со своим доверителем (в том числе в период его изоляции) наедине в условиях, обеспечивающих конфиденциальность. И счел эти общие нормы достаточным основанием для вывода, что пассивное избирательное право человека, находящегося под домашним арестом и не имеющего поэтому возможности лично посетить избирательную комиссию для подачи документов на регистрацию, не нарушается. Ведь раз он обвиняемый, то у него есть защитник – вот он туда и сходит, предъявив адвокатский ордер и удостоверение! Уважаемый коллега А. Гурьев из Липецкой области находит в этой позиции КС источник оптимизма. По его мнению, КС «выделил адвоката как специального субъекта отношений, предоставив возможность, в отличие от иных лиц, действовать не на основании нотариально удостоверенной доверенности, а «на основании документов, подтверждающих полномочия защитника». Коллега видит в этом «очень важное развитие прав адвоката, обеспечивающее интересы подзащитных», и рассчитывает (хотя и не без борьбы в судах с «весьма неплохой перспективой») добиться распространения этого новшества от КС не только на дела избирательные, но и на право защитника представлять интересы подзащитного в иных органах власти, и даже при совершении им сделок. Не могу не согласиться с одним: какая может быть доверенность, если нотариуса к «домашнему арестованному» на пушечный выстрел не подпускают. В остальном затрудняюсь разделить оптимизм коллеги по той простой причине, что все эти действия не охватываются законными полномочиями защитника. А значит, адвокат должен быть уполномочен доверителем на их совершение иным предусмотренным законом способом, с заключением соответствующего соглашения – иного, чем соглашение на уголовную защиту. В противном случае, это будут не законные действия адвоката, а потуги самозванца, никого ни к чему не обязывающие и никаких последствий не порождающие, кроме весьма вероятных неприятностей для самого адвоката. Конституционный Суд и этого не учел? Упустил, что полномочия защитника не могут выходить за пределы уголовно-процессуальных отношений? Или вновь ушел от реальной проблемы, создав лишь видимость ее решения?

Не хочется думать, что и то, о чем сказал, и многое другое, о чем не хватило места здесь сказать – притворство. Но не получается избавиться от вопросов-сомнений...

Рассказать коллегам: