– Сергей Анатольевич, Вы были одним из разработчиков законодательства о суде присяжных в начале 1990-х гг. Какой была Ваша роль и какие принципы тогда закладывались в основу этого института?
– Действительно, я руководил разработкой законопроекта о суде присяжных, писал его процессуальную часть, редактировал остальной текст и отвечал за введение суда присяжных в первых девяти регионах Российской Федерации. Что касается принципов, я бы вспомнил строки Булата Шалвовича Окуджавы: «Совесть, благородство и достоинство – вот оно, святое наше воинство».
С политической точки зрения важно было утвердить принцип народовластия, ибо суд присяжных – это институт непосредственной демократии. И это, конечно, важно не только на улицах, не только в парламенте, но и в судебной системе. С процессуальной точки зрения уже в ноябре 1991-го г. в Конституцию России была внесена норма о состязательности и о суде присяжных. Но фактически процессы оставались инквизиционными по своей природе, потому что судьи не очень понимали, что такое состязательность. Их этому в вузах не учили.
Важно было, чтобы процесс стал состязательным и презумпция невиновности наконец соблюдалась. Как этого добиться? Уговорами не получится, повышением квалификации не справиться. Надо ввести такой институт, который вынудил бы судей, прокуроров и адвокатов состязаться, а суд – уважать невиновность каждого человека, доколе она не опровергнута доказательствами.
– Что менялось для человека, чье дело поступало в суд, и для самого судьи?
– Появилась свобода выбора. Суд присяжных вводился не как обязательная форма рассмотрения дел, а как альтернатива обычному суду. Обвиняемые получили возможность выбирать между ними. У судей тоже был выбор: продолжать работать по-прежнему или приобрести новый опыт – стать правовыми судьями, научиться напутствовать присяжных, постичь психологические закономерности работы с людьми и тем самым подняться на новую ступень профессионального, правового и человеческого развития.
Кроме того, благодаря суду присяжных удалось упразднить возвращение дел на доследование. Это принцип процессуальной экономии. Каждое дело должно получить разрешение в суде: либо оправдание, либо обвинение. Никаких доследований, никаких новых разбирательств.
– А что из первоначального замысла сохранилось до сегодняшнего дня?
– Сохранилось очень многое, хотя порой в ущербном и даже извращенном виде. Например, признание доказательств недопустимыми – это положение было включено в закон о суде присяжных. Да, сейчас судьи уклоняются от признания доказательств недопустимыми, не хотят этого делать. Но норма есть.
Еще один пример – упразднение доследования. И опять-таки – под предлогом возвращения дел прокурору, в том числе со ссылкой на постановление Пленума Верховного Суда, пытаются протащить это самое доследование – восполнение пробелов, оставшихся к моменту направления дела в суд. Придумали в Следственном комитете даже законопроект «об объективной истине», предлагая суду восполнять пробелы предварительного расследования, а если не удается – возвращать дело органам уголовного преследования для поиска новых доказательств. Но сама идея, проведенная в законе о суде присяжных 1993 г., сохраняется: доследование не нужно, и если уж дело передали в суд, надо, чтобы оно, в конце концов, было решено.
– Что еще?
– Еще участие прокурора по всем без исключения делам. Накануне введения суда присяжных прокуроры участвовали примерно по 40% дел и не были обязаны участвовать ни по одной категории дел. Генеральный прокурор решал, по каким категориям дел им участвовать, а в законе этой нормы не было.
Отказ прокурора от обвинения стал обязательным. Раньше прокурор мог отказаться от обвинения, а инквизитор-судья мог осудить человека по всем пунктам обвинения.
Потерпевший был допущен в прения.
И, думаю, очень важно еще то, что с введением суда присяжных получил стимул процесс отмены смертной казни. Конституционный Суд запретил назначать это наказание Постановлением от 2 февраля 1999 г. № 3-П, а впоследствии признал процесс отмены смертной казни необратимым.
– Верховный Суд предлагает объединить профессионального судью и присяжных в единую коллегию. При этом разделение судьи и присяжных названо атрибутом англосаксонской системы, чуждым континентальной традиции. Насколько такой тезис применим к российскому суду присяжных?
– Здесь следует сделать два уточнения. Прежде всего не Верховный Суд отметил и не Верховный Суд предложил. Судебная система организована не как армия, не как прокуратура и не как ФСИН. Судебная система еще с императорских времен должна быть организована как демократическая судебная республика. Так об этом писали в то время. Поэтому – что такое Верховный Суд? Это его Пленум, который занимается в том числе законодательными предположениями. На худой конец – это его Президиум. А тут речь идет о группе лиц, которые не согласны с Конституцией Российской Федерации и пытаются отнять у людей право на суд присяжных, провозглашенное Основным Законом.
Вот что Конституционный Суд Российской Федерации писал еще в 2010 г., 19 апреля, по делу Кудаева и других: «Судопроизводство с участием присяжных заседателей, в котором не профессиональный судья, а коллегия присяжных самостоятельно принимает решение по вопросу о виновности подсудимого, имеет особую конституционно-правовую значимость». Заметьте: «самостоятельно», – то есть без подсказок, в условиях тайны их совещания. Соответственно, то, что предлагает эта группа лиц, – есть не реформа и даже не деформация, это – ликвидация суда присяжных.
– А насколько убедительна сама ссылка на различия правовых традиций?
– Надо понимать по поводу «англосаксонства» и «континентальности», что суд присяжных отлично работал в странах, которые трудно заподозрить в симпатии к англосаксам. Например, в Германии, Греции, Италии, Норвегии, Португалии, Франции, Южно-Африканской Республике и даже Японии (до 1943 г.). Страна Восходящего Солнца уже напала на Перл-Харбор, шла война с США, а классический суд присяжных продолжал разбирать дела в Киото. Японию военного времени, думаю, трудно заподозрить в симпатиях к англосаксонскому праву.
Сейчас классический суд присяжных работает в Австрии, Испании, до недавних пор действовал в Норвегии. И это, безусловно, континентальные государства. Так что рассуждения про какой-то особый англосаксонский или континентальный суд присяжных, мне кажется, не имеют под собой никаких оснований. Существуют разные формы привлечения народа к отправлению правосудия: есть суд присяжных, а есть нечто другое, суд шеффенов. И бывают промежуточные модели, вроде нынешнего суда ассизов во Франции и нынешнего суда в Казахстане. Но суд присяжных – он и есть суд присяжных. И на континенте, и на острове, в Туманном Альбионе.
– А что представляет собой модель, в которой профессиональный судья и присяжные входят в единую коллегию?
– Объединение судьи и заседателей, представителей народных, в одну коллегию – это типичная шеффенская система, то есть германская система или, если угодно, советский суд с участием народных заседателей. В 1989 г. этот состав суда пытались узаконить в Основах уголовного судопроизводства под названием «расширенная коллегия народных заседателей». Так что группа лиц, это придумавшая, вовсе не предлагает ничего нового, а просто повторяет зады советской юриспруденции.
– Одним из аргументов в пользу реформы стала необходимость упростить рассмотрение дел с участием присяжных. Какие особенности этой процедуры действительно избыточны, а какие, несмотря на их сложность, являются необходимыми гарантиями?
– Помните «Собачье сердце» Булгакова? Шариков там блестяще упростил все социальные и экономические теории своего времени: мол, надо все отобрать и поделить. Что такое упрощение? Это низведение сложной и эффективной процедуры до уровня собственного понимания. И действительно, можно упростить ораторию, но получатся частушки. Можно упростить автомобиль. Конечно, будет экономия, но получится телега. Оптимизатор может упростить больницу. Получится морг. А образованец может упростить историю. И выйдет патриотично, но плоско. За свою тысячелетнюю историю лучшие умы, практики и ученые, отшлифовали устройство суда присяжных и ладно пригнали друг к другу все его детали во имя справедливого и эффективного правосудия.
Из песни слова не выкинешь, как говорится. И не случайно даже в Советском Союзе шла борьба с процессуальным упрощенчеством. Это считалось пороком. Мне кажется, нужно не упрощать. Никакая гарантия справедливого правосудия не лишняя.
– Какие изменения тогда Вы считаете допустимыми?
– В частности, если человек полностью признается в совершении преступления, то, полагаю, суд присяжных ему не должен предоставляться. А если он признался в суде, то надо воспринять норму, которая действовала в императорской России и которая была введена в 1993 г.: когда человек признается, он дает показания, и дальше стороны решают, не перейти ли сразу к прениям.
Такая норма, кстати, была воспринята модельным УПК для стран Содружества Независимых Государств. Она вошла, например, в УПК Таджикистана. Суда присяжных там нет, но эта норма применяется при рассмотрении дел обычным судом.
Это нельзя назвать процессуальным упрощенчеством, но это поможет процессуальной экономии.
– Предлагается допустить председательствующего в совещательную комнату, чтобы он мог разъяснять присяжным порядок вынесения вердикта. Можно ли отделить такие разъяснения от влияния на их позицию?
– Надо сказать не просто о влиянии, а о неправовом влиянии. Потому что, еще раз, и Конституционный Суд, и мировая практика требуют, чтобы присяжные заседатели решали дело самостоятельно – то есть в отсутствие других лиц в совещательной комнате. Протокол в совещательной комнате не ведется, аудиозаписи нет. Что скажет судья присяжным, непроверяемо. Мы знаем, что присяжные сплошь и рядом подают письменные заявления о том, что в их совещательную комнату входили, что председательствующий объяснял им разные нюансы, нарушая тайну совещательной комнаты. Это было предметом разбирательства, в том числе в апелляционных инстанциях, например по делу Борисова. Впоследствии Конституционный Суд специально обращался к этому вопросу, в частности по делу Алиева.
– А если судья соблюдает закон и не высказывает своего мнения о виновности подсудимого?
– Само присутствие председательствующего, даже если он держится в рамках закона, – это серьезный стрессовый фактор, снижающий уровень самостоятельности присяжных. Авторитетный судья, знаток права, нависает над ними и, конечно, искажает их волю, сознательно или без злого умысла. Так что появление судьи в совещательной комнате будет склонять присяжных к несамостоятельным решениям – скорее всего, угодным обвинительной власти. А если уж он скажет свое веское слово (известно какое – с обвинительным уклоном), то количество оправданий вообще сойдет на нет.
– Еще одна заявленная цель реформы – повысить стабильность вердиктов. В чем Вы видите основную проблему?
– Видите ли, стабильность вердиктов зависит от тех, кто их проверяет. В том числе и от Верховного Суда Российской Федерации. Сейчас мы видим диспропорцию в отмене обвинительных и оправдательных вердиктов. Обвинительные вердикты отменяются в шесть раз реже, чем оправдательные. Обвинительный уклон торжествует. И это самая главная проблема, конечно.
А еще я бы обратил внимание на многократную отмену оправдательных вердиктов вышестоящими инстанциями и Верховным Судом. Нельзя человека судить дважды. Если его оправдали, это должно быть последним и решительным актом. Поэтому я полагаю, что надо ввести, как и во многих других странах, неколебимость оправдательных вердиктов. Если присяжные не подкуплены, не запуганы, если скамья присяжных состоит из правильных присяжных, то есть они не судимы и другие статусные характеристики не искажены, то оправдательный вердикт не должен не то что отменяться, но даже и оспариваться.
– Что становится поводом для отмены оправданий?
– Поводом служат неправовые придирки к стороне защиты. Запретов очень много, и часть из них связана с риторикой. Например, адвокат говорит, что следователи, прокуроры и судьи профессионально деформируются. Это становится поводом для отмены оправдательного вердикта.
Конституционный Суд опрокинул часть этих неправовых запретов, но лишь спустя четверть века. В частности, КС РФ признал право защиты ссылаться на совершение преступления другим лицом. Эта позиция была высказана в 2018 г. по делу Рылова, но и в 2020-е гг. оправдания продолжают отменять на том основании, что защита осмелилась заявить: преступление совершил другой человек.
– С какими еще ограничениями сталкивается защита?
– Допустим, адвокат ссылается на судебную статистику, говорит об осуждении невиновных по делу Чикатило или даже приводит цитаты из «Воскресения» Льва Толстого, где повествуется, как несправедливо осудили Катюшу Маслову. Все это ставят ему в вину – каждое лыко в строку.
Иногда я даю студентам задание: взять речь, скажем, князя Урусова, Карабчевского или Плевако. И выясняется, что авторы этих речей в нашем суде не смогли бы ничего сказать: все запрещено. Можно только начать: «Господа присяжные заседатели», а остальное Верховный Суд запрещает говорить.
Надо также отметить, что судебная практика идет вразнобой. Верховный Суд слишком велик (имею в виду количественно, по множеству судей), чтобы поддерживать единообразие судебной практики. Разные составы Суда решают одни и те же вопросы по-разному. Например, представление адвокатом схем в дополнение к своей речи иногда считается допустимым, а иногда – недопустимым и влечет отмену оправдания.
У меня готово целое исследование манипуляций, связанных с постановкой вопросов в вопросном листе. Дошло до того, что присяжным запрещают устанавливать форму вины, корыстный мотив и даже термин «убийство» объявляют непостижимым уму наших сограждан. Словом, полагаю, что проблема в позиции вышестоящих судебных инстанций, в их обвинительном уклоне и неправовых придирках к стороне защиты.
– Предлагаемую концепцию разработчики определяют как социальное партнерство профессионального судьи и представителей общества. Возможно, вопрос покажется наивным, но не меняет ли такое партнерство саму природу суда присяжных?
– Мне совсем не кажется этот вопрос наивным. Он совершенно точный, ни убавить, ни прибавить. Видите ли, присяжные – это срез общества. И когда император Александр II вводил суд присяжных, он заявил, что создается суд, равный для всех подданных. А это значит, что на скамье присяжных может сидеть аристократ и рядом с ним крестьянин, а рядом с ними разночинец. Вот таким образом и будет достигнуто социальное партнерство и равенство подданных перед законом. Рассуждения группы лиц, выдвинувших обсуждаемые сегодня предложения, о социальном партнерстве – это, с моей точки зрения, просто демагогия. Извините за резкость. Складывается впечатление, что судья – это такой аристократ, человек, принадлежащий к высшей касте, который, так уж и быть, снисходит до простолюдинов.
– А в чем, на Ваш взгляд, заключается партнерство в действующем суде присяжных?
– На самом деле партнерство в суде присяжных достигается двумя способами. Присяжные сами по себе представляют собой срез общества или общины с точки зрения пола, возраста, глубины жизненного опыта, профессии, социального положения. Но всех их объединяет на скамье присяжных правосудие. Вот это и есть социальное партнерство. Что касается судьи, то судья работает с ними в одном пространстве, в зале судебного заседания, он ведет процесс, их напутствует, и это тоже проявление социального партнерства.
Представители общественной совести и носители юридических познаний сотрудничают, и от их взаимодействия рождается правосудие. Но сотрудничают и партнерствуют они не келейно, не тайно, а на миру. И все видят, что делает судья с высоты своего профессионального опыта, и что делают, как поступают присяжные с высоты своего житейского опыта и совести. Таким образом, суд присяжных – это прекрасный инструмент социального партнерства, который не надо корежить.
– При всех разногласиях очевидно, что суд присяжных нуждается в переменах. Какие изменения могли бы укрепить этот институт, не разрушая его основ?
– Проблемы суда присяжных, в частности плохая явка в суд вызванных граждан, связаны вовсе не с несовершенством законов. Их причина – плохая работа соответствующих структур, а иногда, как мне кажется, даже саботаж. Поэтому нужны организационные изменения.
У меня есть книга «Суд присяжных: первый год работы». В ней собраны исследования, результаты анкетирования и наблюдения за процессами. Так вот, в 1994 г., в первый год работы суда присяжных, по вызовам явились 92% присяжных. Были случаи, например в Московском областном суде, когда вызывали 200 человек и все 200 являлись.
Чтобы выполнить поручение Президента об обеспечении привлекательности суда присяжных, нужно изучить тот опыт: почему тогда была такая явка и почему ее нет сейчас. Вот это, мне кажется, важно.
– С чего Вы бы начали организационные изменения?
– Нужно сформировать комиссию под эгидой Верховного Суда с привлечением специалистов Судебного департамента, прокуратуры и адвокатуры, пригласить журналистов и психологов и провести слушания, «мозговой штурм», направленный на решение задач, поставленных год назад Президентом Российской Федерации. И ориентироваться нужно не на ведомственные интересы и амбиции, а на потребность народа России в суде присяжных. Партию первой скрипки в таком «мозговом штурме» нужно доверить людям, практикующим «на земле», формирующим составы присяжных и выступающим перед ними.
Стоит обратиться и к опыту первых лет работы суда присяжных. Например, в 1990-е годы во всех судах, в том числе в Верховном Суде, была введена должность заместителя председателя суда по судебной реформе. Он занимался судом присяжных и прочими вопросами профессионально, а не от случая к случаю.
– Хорошо, а что послужит мотивацией для людей оставить свои дела?
– Конечно, важно повысить уровень оплаты труда присяжных заседателей и, самое главное, платить им регулярно. В 1990-е гг., работая в Администрации Президента, я требовал, чтобы присяжным платили в день их явки, без каких-либо проволочек. Присяжные должны получать живые деньги и чувствовать, что о них заботятся.
Присяжные, с которыми я беседовал, упирали еще на моральные поощрения. Их бы очень согрело, если бы ввели значки присяжного заседателя, которые можно оставить на память, и направляли по месту работы благодарственные письма. То есть надо работать с людьми, а не ссылаться на их серость, нежелание и так далее.
Конечно, необходимо восстановить ответственность за неявку по вызову в суд. Эту ответственность аннулировали под смехотворным предлогом: есть долг быть присяжным, но нет обязанности. Как будто я, задолжав кому-то деньги, не обязан их вернуть. Есть, конечно, и важные процессуальные вопросы.
– Какие процессуальные изменения Вы имеете в виду?
– Список кандидатов в присяжные, куда граждане вносятся с помощью электронной системы, должен составляться с участием сторон. Чтобы стороны видели, что никаких манипуляций не происходит, агентуру в состав присяжных не внедряют.
Желательно также, чтобы место присяжного в списке не давало ему преимуществ войти в состав комплектных присяжных. При жеребьевке, когда судья перемешивает билеты в урне или шапке, все решает случай. А сейчас придумали так, что если поставить человека третьим или четвертым в список, то он обязательно войдет в состав жюри. А если поставить самого правильного для роли присяжного человека 50-м, то он или она точно не сядет на скамью присяжных. Вот эта новелла, появившаяся в нынешнем УПК РФ, – орудие манипуляции присяжными и внедрения в их состав агентуры.
– А что Вы предложили бы изменить в порядке исследования доказательств перед присяжными?
– Данные о личности подсудимого должны доводиться до сведения присяжных, если этого хотят стороны. Если защита представляет положительную характеристику, прокурор, считаю, вправе привести отрицательные сведения. Присяжные решают в том числе вопрос о снисхождении, а значит, личность подсудимого имеет значение. Вспомним речи классиков российской адвокатуры и прокуратуры перед присяжными; устами юристов создавались живые картины прошлого подсудимых, морального облика обвиняемых, причин, толкнувших этих людей на преступление, поведения пострадавших. Теперь все это для чего-то запрещено.
Так же важно сообщать присяжным о пытках и других нарушениях закона со стороны следствия. Ведь это касается не только законности действий следователя, но и достоверности доказательств. Если показания были получены под пытками или свидетель давал их из-за угроз (скажем: «Не оговоришь подозреваемого, посадим твоего сына за наркоту»), присяжные должны иметь возможность учитывать эти обстоятельства при оценке таких показаний. Законность показаний и протоколов проверяет судья, но установление их достоверности относится к компетенции присяжных. Судья может решить, что нет доказательств пытки, достаточных для объявления признания обвиняемого недопустимым, но сведения о пытке из уст подсудимого могут быть оценены по-другому представителями народа, и их мнения хватит, чтобы счесть признание недостоверным.
– Как присяжные воспринимают ограничения на участие в исследовании обстоятельств дела?
– Я же с ними беседовал и видел, что присяжных даже оскорбляет то, что их удаляют из зала на время исследования каких-то обстоятельств. Они говорят, «юридический междусобойчик начали, а нас, как неразумных детей, выгнали». Думаю, что такие процедуры надо свести к минимуму. Присяжные должны видеть и слышать практически все, что видят и слышат профессиональные участники процесса.
И тоже организационный вопрос. Например, американских присяжных сплошь и рядом не удаляют из зала: либо стороны подходят к судье и там шепчутся под протокол, либо присяжных просят надеть наушники с музыкой, пока юристы что-то обсуждают.
– Вы уже говорили о процессуальной экономии. Какие еще изменения могли бы ей способствовать?
– Процессуальной экономии будет способствовать переход от специального вердикта к общему. Хорошо, когда присяжные не получают вопросный лист на 400 вопросов, когда перед ними не ставится путаный вопрос, занимающий две с половиной страницы, где нудно и отталкивающе перечисляются все телесные повреждения прямо из заключения эксперта, как будто присяжные в медицинских терминах понимают. Помню, несколько присяжных с высшим образованием повторяли мне, что славно было бы включить в состав коллегии филолога, чтобы он распутывал хитросплетения вопросного листа.
Наши присяжные вполне способны просто ответить на вопрос, виновен ли подсудимый по первому пункту обвинения, допустим, в убийстве из хулиганских побуждений, по второму пункту – в краже из жилища. Это уже другой подход, исключающий недоразумения и путаницу, сводящий на нет неясность и противоречивость вердикта. Такие системы работают в других странах, и у нас, тем более с нашим умным и рассудительным народом, вполне можно доверить присяжным такие формулировки ответов, тем более что председательствующий объясняет им содержание уголовного закона.
Соответственно, тогда судья будет произносить не длинное напутственное слово с напоминанием всех доказательств, а короткое – о содержании закона и правилах оценки доказательств. Этого, мне кажется, вполне достаточно. И если хотят соблюсти процессуальную экономию, такой подход вполне может сработать.
– Каким Вы видите круг дел, которые могли бы рассматривать присяжные?
– Прежде всего считаю необходимым вернуть суду присяжных те категории дел, которые у него были изъяты. Вернуть право на суд присяжных несовершеннолетним, обвиняемым в преступлениях, затрагивающих интересы государства и Федеральной службы безопасности. Особенно это касается государственной измены – обвинение в ней сейчас используют способом, который я одобрить не могу. Это и дела о массовых беспорядках, преступлениях против правосудия, взятках. Разве народ не имеет права судить своих проворовавшихся начальников?
И, конечно, нужно дать присяжным возможность рассматривать дела, в которых гражданское общество желает дать государству обратную связь по поводу уголовной политики. Напрашиваются дела о необходимой обороне, об убийстве при превышении ее пределов. На очереди должны стоять и дела предпринимателей. Об этом, кстати, докладывали Президенту лет восемь назад на его встрече с СПЧ, и глава государства положительно отнесся к данной идее. Соответствующий законопроект я тогда же подготовил, да он пропал втуне.
И, конечно, надо ввести суд присяжных по делам, ставшим плодами скороспелого законотворчества на фоне боевых действий, – о дискредитации армии и многих подобных деяниях.
Также думаю, что, как и в Концепции судебной реформы 1991 г., нужно рассмотреть вопрос о введении суда присяжных по некоторым гражданским и трудовым делам, хотя бы об увольнении работников.
В этом случае, мне кажется, суд присяжных будет обновлен и получит новый импульс для развития в соответствии с Конституцией Российской Федерации.
