1 июня «АГ» опубликовала новость о подготовленном адвокатом АП Владимирской области, сотрудничающим с правозащитной организацией «Зона права», Максимом Никоновым докладе на тему: «Фальсификация доказательств. Полицейские методы», в котором приведен анализ практики по уголовным делам о фальсификации доказательств в 2019 г.
Фальсификация доказательств согласно ч. 2–4 ст. 303 УК РФ признается уголовно-наказуемым деянием, причины которого связаны с уголовным процессом, но не обусловлены им.
Как практикующий юрист понимаю, что в случае, если я окажусь в тюрьме по ложному обвинению, мое уголовное преследование не прекратят, пока не докажут вину преступников-фальсификаторов. Ложь в уголовном деле, как известно, формируется разными способами, и для достижения результата не обязательно преступать закон. Таким образом, если меня обвинят в том, чего я не совершала, но при этом сторона обвинения не нарушит УПК РФ и не совершит иных преступлений, сидеть придется «от звонка до звонка».
Сегодня, к сожалению, приходится констатировать наличие «болезни» доказанности ложной вины, не имеющей признаков противоправности в сборе доказательств.
Из статистики нельзя узнать точное количество подбросов запрещенных веществ или оружия в 2019 г., так как одного осужденного учитывают один раз по наиболее тяжкому преступлению и в статистических формах не отражаются способы фальсификации при инкриминировании ст. 303 УК РФ вместе с более тяжкими составами. Названные случаи единичны, тем не менее они представляют собой крайне агрессивную нелегальную форму фальсификации доказательств по уголовным делам в сравнении с не менее опасной «серой» (законной, латентной) формой, в судебной статистике полностью отсутствующей, и подсчитать ее масштабы сможет, пожалуй, только адвокатское сообщество, если озадачится этим вопросом.
Согласно ст. 190 УПК РФ «Показания допрашиваемого лица записываются … по возможности дословно». По сути, это означает законное право стороны обвинения перефразировать речь допрашиваемого. Специалисты по уголовному праву подтвердят, что зачастую именно от имеющих определенную смысловую нагрузку формулировок зависит квалификация деяния, поэтому произвольное изложение показаний – это инструмент искусственного утяжеления уголовной ответственности.
На мой взгляд, корни «серой», или легальной, фальсификации доказательств «подпитываются» желанием оперативников, дознавателей, следователей раскрыть как можно больше именно тяжких преступлений. Это объясняется системой функционирования правоохранительных органов с ее рейтингами показателей эффективности работы в зависимости от количества выявляемых тяжких преступлений. Когда из года в год наблюдается их неуклонный рост, – считается, что работа выполнена хорошо, а если иначе, то делается вывод о «коррупции» и «плохой полиции». Чем тяжелее состав выявленного преступления, тем работа считается более результативной, поэтому сотрудники полиции и следственных органов «мотивированы» в первую очередь выявлять и раскрывать тяжкие и особо тяжкие преступления. Соответственно, практика «серой» фальсификации записи показаний с нужным обвинительным уклоном – притча «с седой бородой». А когда в суде защита пытается уточнить у свидетеля: «Вы так говорили?», а он отвечает «не помню» или дает другие показания, прокурор тут же вскакивает с заявлением, что свидетель на следствии лучше помнил обстоятельства дела, нежели в судебном заседании.
Большинство тяжких преступлений отличаются от иных наличием прямого умысла. В свою очередь, умысел при неоконченном преступлении доказывается только показаниями. Например, если обвиняемый побил потерпевшего из-за личной обиды, инкриминируется покушение на убийство, если хотел «накуриться и забыться» – готово обвинение в приготовлении к сбыту наркотических веществ, а если украл бутылку водки в магазине, куда пришел с приятелем, – получите «группу лиц». Такой печальный список есть у каждого адвоката по уголовным делам.
Так, подзащитного моего коллеги – главу семейства, ранее не судимого и не имеющего сексуальных отклонений, – осудили за развратные действия по ч. 3 ст. 135 УК РФ и приговорили к пяти годам лишения свободы за то, что тот, не найдя в парке туалет, зашел с этой целью в кусты. Там его увидели проходившие мимо две девочки-подростки, решившие, что мужчина демонстрирует им что-то неприличное. При этом, как выяснила сторона защиты, обе потерпевшие привлекались по делу об убийствах бомжей бандой несовершеннолетних и с подачи обвинения явно фантазировали о том, что обвиняемый сначала окликнул их, они обернулись и увидели «демонстрацию». В этой ситуации логично предположить, что девочки негласно оказали содействие правоохранительным органам в поимке «маньяка», за что заслужили себе смягчение наказания.
Минимальные шансы встретить на практике «серую» фальсификацию я бы оценила как 1 к 10. Ежегодно осуждаются порядка 800 тыс. человек. Соответственно, из них около 80 тыс.–те, кому санкция назначена за преступление, которого они не совершали, поскольку их деяние было квалифицировано по умыслу, установленному в результате перефразирования показаний свидетелей и потерпевших стороной обвинения (в лучшем случае), а в худшем – по показаниям подконтрольных обвинению свидетелей.
«Натягивание» более тяжкого состава либо преступления как такового при его отсутствии в действиях подзащитного, либо инкриминирование нескольких преступлений вместо одного, как правило, сводятся к вопросам квалификации. Но в уголовных делах, где именно от показаний потерпевших или свидетелей зависит квалификация содеянного, нередко можно наблюдать, что протоколы допросов содержат ключевые фразы из судебной практики, в том числе разъяснений Верховного Суда РФ для «нужной» квалификации. В таких случаях возникает вопрос: как это свидетели обвинения умудряются так юридически грамотно излагать свои показания?
Вывод: фальсификацию «провоцирует» сам УПК РФ, поскольку облегчает подделку доказательств, равносилен обвинению Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности» в том, что сотрудники, осуществляющие ОРД, подбрасывают наркотики. Выставлять закон в роли провокатора проще, нежели видеть проблему в правоприменительной практике. Неужели чтобы исключить возможность подброса, надо проводить задержание подозреваемого только в присутствии понятых? Чем затруднительный процесс доказывания упростит проверку достоверности показаний – тем, что «дежурные» понятые подтвердят, как было «на самом деле», или получается, что надо заставить всех овладеть навыками стенографирования, чтобы дословно фиксировали речь, или обязать вести аудиозаписи допросов? Кстати, многим ли помогли такие аудиозаписи, когда либо техника сломалась, либо запись не получилась, либо за отсутствие технических средств фиксации тоже надо кого-то наказать?
Даже если представить, что завтра суды начнут исключать недопустимые доказательства, это, полагаю, не приведет к сокращению сроков наказания или росту количества оправданных, поскольку останутся «столпы», именуемые «внутренним убеждением судьи» и «оценкой всей совокупности доказательств».
Например, в моей адвокатской практике суд апелляционной инстанции исключил 10 явок с повинной, на которых строилась позиция обвинения, но при этом указал, что приговор основан на других достаточных доказательствах, имея в виду единственный признательный протокол допроса подозреваемого с участием защитника по назначению, составленный в день задержания. При этом подсудимый утверждал, что никакого адвоката на допросе не было.
Думается, эффективность охраны правопорядка логично характеризовать по качеству профилактики преступности, а не по ее «процветанию», и если изменить действующий метод оценки деятельности правоохранительных органов, то количество фактов фальсификации уменьшится, поскольку у сотрудников полиции не будет надобности «ловить» все возрастающее число «черных кошек в одной и той же темной комнате». Но государство, не веря в фактор постепенного искоренения преступности, идет по пути констатации все большего количества преступлений и ужесточения санкций.
Тем непривычнее, на мой взгляд, слышать от автора доклада – адвоката – призыв к ужесточению наказания за преступления против правосудия. Надежда на то, что санкция кого-то остановит, – это подход государства, каждый год ратующего за рост показателей выявленных преступлений. Он подразумевает занижение ценности охраны личности от государственных репрессий, отказ признавать собственную противоречивость борьбы с преступностью. И если государственное мышление «впитала» в себя и адвокатская среда, такое слияние, полагаю, вряд ли поможет в борьбе с фальсификацией.
Сегодня адвокат – пожалуй, единственная надежда на возможность реализации задекларированного в праве принципа справедливости. В связи с этим, полагаю, защите лучше воздерживаться от голословных обвинений закона в несовершенстве, а судей – в укрывательстве противоправного поведения участников процесса, иначе это ухудшит отношения сторон. Именно в целях сохранения баланса и увеличения весомости аргументов защиты адвокату следует заботиться не столько о процедуре расследования дела его подзащитного, сколько о наличии оснований к заявлению ходатайства о фальсификации доказательств либо подготовке сообщения о преступлении по ст. 303 УК РФ, чтобы иметь реальную возможность доказать собственную правоту в интересах доверителя и уберечь себя от ложного доносительства.
Считаю, что адвокату противоестественно участвовать в совершенствовании способов сбора доказательств виновности кого бы то ни было. Защитник призван усиливать полномочия стороны защиты, а не критиковать государственный механизм документирования преступных деяний.
В качестве первоочередных мер борьбы с фальсификацией доказательств представляется целесообразным направление в адрес лица, обладающего правом законодательной инициативы, предложений адвокатского сообщества о введении в УПК РФ современных объективных методов оценки достоверности доказательств, в том числе способов проверки правдивости показаний. Как вариант – обязать обвинение по ходатайству защиты назначать проверку потерпевших и свидетелей на «детекторе лжи» (полиграфе) и установить запрет обосновывать приговор показаниями лиц, отказавшихся пройти исследование. До сих пор в уголовном судопроизводстве сохранен, на мой взгляд, архаизм: оценка достоверности доказательств основана на судейском усмотрении и потому носит исключительно субъективный характер, в то время как широкое распространение современных технологий давно позволяет провести объективную проверку. Кроме того, целесообразно запретить оценивать работу правоохранительных органов по количеству выявленных преступлений.
В заключение отмечу, что для полного исключения из общественной жизни такого явления, как фальсификация доказательств, необходимо, начиная с общеобразовательной школы, воспитывать будущую смену, вырабатывая у нее навыки правомерного поведения и понимания духа закона. Тогда даже в «серой» зоне, где грань между ложью и истиной не всегда очевидна, будущие сотрудники полиции будут действовать не в интересах обвинения, а в целях установления объективности и с соблюдением иных принципов уголовного права.
