С интересом прочел в «АГ» заметку адвокатов Сергея Хлопушина и Натальи Ленской «Соблюдение прав участников уголовного судопроизводства: правоприменительные аспекты».
Невозможно не согласиться с коллегами в том, что с каждым годом качество предварительного следствия ухудшается, а количество нарушений прав участников процесса со стороны защиты – растет. Естественно, возникают резонные вопросы: кто виноват и что делать?
Однако относительно предложений по изменению законодательства вспоминается другая сентенция: когда производство гонит брак, нужно не станки переставлять, а менять работников.
Полагаю, истинная причина обозначенных проблем в другом – в частности, в «обвинительном уклоне», которым в равной степени поражены дознание, следствие, прокуратура, суд. Фактически они действуют в одном направлении – вынесение обвинительного приговора. В связи с этим перераспределение функций между ними, на мой взгляд, вряд ли изменит общий вектор, ибо от перемены мест слагаемых сумма не меняется.
При этом не могу согласиться с авторами в том, что прокуроры лишены действенных механизмов контроля за законностью при проведении предварительного расследования. То, что требования прокурора по устранению нарушений закона в ходе расследования не являются для следователя обязательными, «в идеале» не могло бы повлиять на эффективность прокурорского надзора, поскольку у прокурора есть самый эффективный и действенный рычаг – утверждение обвинительного заключения. В связи с этим «в идеале» это должно работать следующим образом: все требования прокурора концентрируются в надзорном производстве, которое ведется по каждому уголовному делу. При поступлении уголовного дела в порядке ст. 220 УПК РФ для утверждения обвинительного заключения прокурор изучает материалы, проверяет, устранены ли ранее выявленные нарушения, и при их сохранении возвращает дело руководителю следственного органа. Представляется, что соблюдение описанного порядка побуждало бы следствие с большим вниманием относиться к представлениям прокуроров.
Однако на практике нередко происходит иначе: прокурор может вносить любые представления в адрес следственного органа и отчитываться об их количестве вышестоящему прокурору, однако при поступлении уголовного дела он зачастую утверждает обвинительное заключение, практически не читая само дело. Таким образом, в том, что прокурорский надзор в ходе следствия носит порой имитационный характер, виновато, думаю, не несовершенство законодательства, а сами прокуроры.
Также на жалобы, поданные в порядке ст. 124 УПК, нередко следует ответ, что в настоящее время прокурор не вправе непосредственно вмешаться в ход расследования, но все будет тщательно проверено в случае поступления дела с обвинительным заключением. Тем самым прокуроры фактически уклоняются от использования имеющихся у них механизмов контроля.
Более того, позиция прокурора в суде при рассмотрении жалоб участников процесса или ходатайств следствия о применении мер процессуального принуждения в подавляющем большинстве случаев совпадает с позицией следователя. Это приводит к тому, что фраза судьи «теперь – заключение прокурора» нередко воспринимается участниками процесса как формальность.
К сожалению, действуя описанным образом, прокуратура добровольно отказывается от реализации своих полномочий в полной мере. В связи с этим для укрепления авторитета данного органа важно, чтобы прокуроры на местах не ограничивались бы лишь ролью канцелярии при следствии, через которую уголовные дела направляются в суд.
Учитывая изложенное, соглашусь с авторами в том, что сохранение полномочий прокуратуры на непосредственное принятие процессуальных решений в процедуре дознания, которые изъяты из компетенции прокурора при проведении предварительного следствия, действительно выглядит нелогичным. В то же время нарушения прав участников процесса благодаря такому прямому участию прокурора в расследовании лишь усугубляются, поскольку непосредственное принятие прокурором процессуальных решений исключает даже теоретическую возможность их проверки тем же прокурором. При этом сами решения, по сути, принимают органы дознания, а прокурор их только «легализует».
Таким образом, представляется целесообразным совершенствование законодательства в этой части в направлении, противоположном тому, которое предлагают авторы: изменить функции прокурора применительно к дознанию в том виде, в котором они закреплены законом применительно к следствию, и изъять из компетенции прокурора полномочие на непосредственное принятие процессуальных решений до момента утверждения обвинительного акта.
Не могу также согласиться с тем, что отсутствие у прокурорских работников опыта следственной деятельности снижает качество прокурорского надзора. Поясню, почему. В те годы, когда следственный аппарат входил в структуру прокуратуры, расследованием занимались следователи, а надзором – помощники прокурора, и их функции были различны. В связи с этим выделение СКР в качестве самостоятельного органа не повлияло на способность прокурорских работников оценивать качество расследования. К сожалению, как справедливо отмечают авторы, в ходе следствия сейчас выполняется множество формально-бюрократических процедур. Однако практически все эти процедуры не связаны непосредственно с доказыванием. Оценить соответствие собранных доказательств требованиям УПК либо соблюдение процессуальных сроков в ходе расследования в состоянии любой юрист, знающий уголовно-процессуальное законодательство. Поэтому следственный опыт для прокурора, на мой взгляд, скорее вреден, чем полезен, поскольку его наличие располагает прокурора войти в положение следователя, понять его трудности и простить незначительные отклонения от буквы закона (а порой и значительные).
Таким образом, представляется, что участие прокуратуры в реальном контроле хода расследования уголовных дел не должно быть минимальным, особенно в условиях «обвинительного уклона», – в противном случае никакие законодательные изменения, в том числе предложенные авторами, не смогут обеспечить надлежащее качество прокурорского надзора. Только повышение уровня ответственности прокурорских работников за надлежащее выполнение возложенной на них миссии будет способствовать эффективной защите прав участников уголовного процесса.
