Проблемы нарушения принципов правовой определенности и состязательности

Являясь адвокатом со стажем 24 года, я нередко испытываю трудности, пытаясь очертить доверителю исход дела. И дело не в несовершенствах законодательства, не в том, что любое дело имеет две стороны, и даже не судейском усмотрении, являющемся неотъемлемой частью правосудия. Проблема в том, что принцип правовой определенности – основополагающее начало правовой системы – к сожалению, не всегда реализуется на практике.

Российское процессуальное законодательство внешне безупречно: судебный акт должен быть мотивирован; в апелляционном определении должны быть приведены мотивы, по которым отклонены доводы апелляционной жалобы, доказательства и ссылки на закон. Кассация, в свою очередь, обязана проверять существенные нарушения материального и процессуального права. Нарушение единообразия в применении и толковании норм прямо является основанием для пересмотра судебных актов.

Статья 198 ГПК РФ обязывает суд изложить обстоятельства дела, доказательства, доводы сторон и мотивы, по которым одни аргументы принимаются, а другие – отвергаются; ст. 329 требует мотивированного апелляционного определения, а ст. 390 предполагает содержательную кассационную проверку.

Не менее жесткие требования установлены Кодексом административного судопроизводства: законность и обоснованность решения закреплены в ст. 176 КАС РФ, требования к мотивировочной части – в ст. 180. В уголовном процессе та же идея закреплена в ч. 4 ст. 7 УПК РФ, которая требует, чтобы определения суда и постановления судьи были законными, обоснованными и мотивированными. Статья 389.28 УПК обязывает апелляцию указывать доводы жалобы и мотивы принятого решения.

Конституционный Суд РФ неоднократно подчеркивал, что правовая определенность неразрывно связана с верховенством права. Для обоснования обязанности суда отвечать на существенные доводы более точными ориентирами являются Определение КС от 25 января 2005 г. № 42-О: отклонение довода не может быть произвольным и должно иметь фактические и правовые мотивы. В гражданском процессе эту обязанность конкретизируют п. 2–6 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 19 декабря 2003 г. № 23 «О судебном решении», требующие законного и обоснованного решения, основанного на исследованных доказательствах и содержащего исчерпывающие выводы. Постановление КС от 29 апреля 2026 г. № 29-П (абз. 2–3 п. 5) дополняет этот подход общеправовым требованием определенности, ясности и недвусмысленности правового регулирования.

Содержание кассационной проверки раскрыто не только в ст. 390 ГПК: пределы такой проверки закреплены в ст. 379.6 Кодекса; основания для отмены или изменения судебных постановлений – в ст. 379.7, а ч. 2 ст. 390.1 обязывает кассационный суд привести мотивы, по которым отклонены доводы кассационной жалобы. Пункты 32–36 Постановления Пленума ВС от 22 июня 2021 г. № 17 «О применении судами норм гражданского процессуального законодательства, регулирующих производство в суде кассационной инстанции» разграничивают недопустимую переоценку доказательств и проверку правильности применения права, полноты установления юридически значимых обстоятельств и соблюдения процессуальных прав. В связи с этим формула о «переоценке доказательств» не заменяет ответ на довод о существенном нарушении материального или процессуального права.

Из этого следует вывод: отказ по существу доводов или в силу ошибочности позиции стороны дела – это право суда. Но как действовать адвокату, когда неясно, почему его позиция, изложенная в процессуальном документе, вообще не была рассмотрена?

Когда гарантия становится препятствием

В качестве показательного примера приведу спор гражданина с управляющей компанией, в рамках которого заявлен встречный иск о защите прав потребителей. Закон дает четкий ориентир: по таким делам истцы освобождаются от уплаты госпошлины. Это следует из п. 3 ст. 17 Закона РФ «О защите прав потребителей» и подп. 4 п. 2 ст. 333.36 Налогового кодекса РФ. Пленум ВС в Постановлении от 28 июня 2012 г. № 17 «О рассмотрении судами гражданских дел по спорам о защите прав потребителей» разъяснил, что законодательство о защите прав потребителей применяется также к отношениям граждан с управляющими организациями.

Однако суд отказал в принятии иска в нарушение положений ч. 2 ст. 136 и ст. 138 ГПК. Апелляционная жалоба на итоговое решение оставлена без движения по мотиву неуплаты госпошлины, несмотря на то, что заявитель указал: жалоба связана с отказом во встречном иске о защите прав потребителей – соответственно, госпошлина не уплачивается. Более того, ст. 331 ГПК прямо предусматривает, что отказ во встречном иске обжалуется одновременно с итоговым решением как не подлежащий самостоятельному обжалованию протокольного определения.

Это базовая процессуальная логика. Если законность отказа в принятии иска проверяется вместе с решением, жалоба сохраняет связь с потребительским спором, а льгота не исчезает. Но суд апелляционной инстанции не мотивировал отказ в принятии жалобы к рассмотрению, а кассация ограничилась фразой о том, что доводы, изложенные в кассационной жалобе, опровергаются содержанием акта, который при этом не был процитирован. Таким образом, процессуальная гарантия доступа к правосудию в данном случае выступила в роли «фильтра» по отношению к слабой стороне правоотношений.

Когда апелляция меняет предмет обсуждения

Следующий пример касается спора, связанного с решениями общего собрания собственников многоквартирных домов. Суд первой инстанции отказал в иске по мотивам пропуска срока, субъектного состава и оценки статуса заявителя. Апелляция формально оставила решение первой инстанции в силе, однако, по сути, изменила его правовую и фактическую основу – в частности, признала ошибочным вывод первой инстанции, ввела новые обстоятельства, сослалась на документы, не исследовавшиеся ранее, и дала оценку протоколу, который не являлся предметом иска.

Таким образом, апелляция изменила предмет обсуждения, начала рассматривать судьбу решения общего собрания, затрагивающего права других собственников, не привлеченных к делу. При этом разрешение вопроса о правах лиц, не участвующих в деле, является безусловным основанием для отмены обжалуемого акта (п. 4 ч. 4 ст. 330 ГПК). Суд обязан рассматривать дело в пределах заявленных требований (ч. 3 ст. 196 ГПК), а апелляция проверяет законность решения в обжалуемой части, не принимая новых требований (ч. 1 ст. 327.1 ГПК). Выход за эти пределы является нарушением.

Кроме того, если суд апелляционной инстанции принимает новые доказательства, он обязан обсудить причины их непредставления в суд первой инстанции. Пленум Верховного Суда в п. 42 Постановления от 22 июня 2021 г. № 16 «О применении судами норм гражданского процессуального законодательства, регламентирующих производство

в суде апелляционной инстанции» (далее – Постановление Пленума ВС № 16) подчеркнул, что бремя доказывания уважительности причин лежит на заявителе, иначе сторона узнает о новой фактической основе спора лишь из судебного акта – это уже не проверка решения, а новое рассмотрение без процессуальных гарантий.

Эта процессуальная конструкция подробно раскрыта в п. 37, 40, 42 и 44 Постановления Пленума ВС № 16: апелляционный суд связан пределами проверки, обязан известить лиц, о правах и обязанностях которых может быть разрешен вопрос, обсудить причины непредставления доказательств в первой инстанции и оформить их принятие мотивированным определением.

Конституционный Суд в Постановлении от 11 апреля 2023 г. № 16 подтвердил, что рассмотрение дела без надлежащего привлечения такого лица нарушает гарантии судебной защиты и требует процессуального устранения допущенного нарушения, как и мотивированности судебных актов (п. 1.3).

Таким образом, такие процессуальные нарушения, как выход за пределы иска; нарушение пределов апелляции; разрешение вопроса о правах лиц, не привлеченных к участию в деле; принятие новых доказательств без соответствующей процедуры, должны иметь самостоятельное значение и не переводиться судом в категорию «переоценка доказательств».

Пределы полномочий госорганов в контексте независимости адвокатуры

Особого внимания, на мой взгляд, заслуживает дело о лишении адвокатского статуса Алексея Басистова, Дмитрия Проводина и Юлия Тая. Как ранее писала «АГ», в октябре 2025 г. территориальный орган Минюста России обратился в Адвокатскую палату города Москвы (далее – АПМ) с требованием прекратить статус указанным адвокатам, ссылаясь на подп. 7 п. 2 ст. 17 Закона об адвокатуре (выезд за пределы России на срок более года). Квалификационная комиссия и Совет АПМ прекратили дисциплинарное производство в связи с отсутствием в действиях или бездействии адвокатов нарушения норм законодательства об адвокатской деятельности и адвокатуре, включая КПЭА. Комиссия признала неопровергнутыми доводы адвокатов о наличии у каждого из них уважительных причин выезда за пределы России, связанных с прохождением лечения и с угрозами криминального характера их жизни и здоровью.

Однако суд, вопреки позиции профессионального сообщества, удовлетворил исковые требования Минюста России. Апелляция и кассация оставили решение в силе. Федеральная палата адвокатов РФ подчеркнула, что прекращение статуса адвоката относится к исключительной компетенции органов адвокатского самоуправления, а судебный контроль не должен приводить к подмене их решения решением суда.

В указанном деле спор затрагивает не только материальное основание для прекращения статуса, но и пределы судебной защиты, инициируемой госорганом. Представление ГУ Минюста России по г. Москве было рассмотрено органами адвокатской палаты: 29 января 2026 г. Совет АПМ прекратил дисциплинарное производство; тем не менее Хамовнический районный суд г. Москвы отменил¹ решение Совета АПМ и прекратил статусы адвокатов, а Московский городской суд оставил этот результат без изменения². Второй КСОЮ подтвердил верность решений судов нижестоящих инстанций.

Между тем Закон об адвокатуре распределяет полномочия иначе. Пункты 1 и 2 ст. 17 Закона относят прекращение статуса к решению совета адвокатской палаты; п. 5 этой статьи регулирует обжалование принятого решения о прекращении статуса, а не отказа прекратить статус или решения о прекращении дисциплинарного производства. Статья 17.1 наделяет федеральный и территориальный органы юстиции правом внести представление и требует его обязательного рассмотрения квалификационной комиссией и советом адвокатской палаты, но не предоставляет Минюсту России самостоятельного права оспаривать по существу итог рассмотренного представления.

Законодатель отдельно определил субъектов пересмотра: жалобу в ФПА РФ может подать лицо, адвокатский статус которого прекращен, а вопрос о пересмотре отказа в прекращении статуса может быть поставлен обращением президента ФПА (п. 1 и 3 ст. 37.2 Закона об адвокатуре). Министерство юстиции РФ в этот закрытый перечень не входит.

Однако суд апелляционной инстанции посчитал, что праву внести представление якобы «корреспондирует» право обжаловать решение адвокатской палаты. Но полномочие государственного органа не возникает по аналогии и не может следовать из того, что закон его прямо не запретил. Кроме того, указанные нормы являются императивными и не создают право Минюста России на обжалование как вариативное.

Часть 4 ст. 218 КАС допускает обращение органа власти в защиту иных лиц только в предусмотренных Кодексом случаях. Более того, в Определении от 11 января 2008 г. № 14-В07-19 Верховный Суд признал ошибочным вывод о том, что орган юстиции вправе обратиться в суд потому, что закон этого не запрещает; если представление рассмотрено советом адвокатской палаты в установленный срок, права требовать прекращения статуса в суде у органа юстиции нет. Статья 17.1 Закона об адвокатуре не расширила это полномочие: она сохранила специальный механизм представления и обязательного внутрикорпоративного рассмотрения, но не установила параллельной административной апелляции для Министерства юстиции РФ в суд.

В связи с этим несоответствие судебных актов по данному делу указанной позиции ВС – не техническое расхождение, а нарушение единообразия практики как практической формы правовой определенности.

Конституционный Суд РФ подчеркивал, что адвокатура не входит в систему органов государственной власти и действует на началах независимости и самоуправления (п. 2.1 Определения от 11 мая 2012 г. № 838-О). Эти начала закреплены п. 1 и 2 ст. 3 Закона об адвокатуре, а вмешательство в законную адвокатскую деятельность запрещено п. 1 ст. 18 Закона.

Дисциплинарная мера, включая прекращение статуса, отнесена к исключительной компетенции совета адвокатской палаты, кроме случаев рассмотрения дела в ФПА (абз. 1 п. 4 ст. 18 КПЭА). Права и свободы могут быть ограничены только федеральным законом и лишь в конституционно допустимой мере. Судебное толкование не вправе создавать дополнительное правоограничение и дополнительный субъект его инициирования (ч. 3 ст. 55 Конституции РФ). Именно специальная процедура – представление Министерства юстиции РФ, рассмотрение квалификационной комиссией и советом адвокатской палаты субъекта РФ, а затем предусмотренный законом пересмотр в Федеральной палате адвокатов или обращение надлежащего субъекта – гарантируют независимость адвокатуры. Когда суд «дописывает» к этой процедуре не предусмотренное законом право госоргана обжаловать решение органа адвокатского самоуправления и сам принимает решение о прекращении статуса адвоката, такое толкование меняет установленный законом баланс: решение профессионального сообщества утрачивает окончательность не по воле законодателя, а по усмотрению органа исполнительной власти и суда. В этом состоит правовая неопределенность данного дела: пределы вмешательства определяются не специальной нормой, а постфактум сформулированным судом полномочием, не установленным законом.

Юридическая помощь и уголовно-правовой риск

Дело Олега Косенко³ тоже показательно: в нем речь идет о привлечении адвоката к ответственности за профессиональную деятельность.

Приговором Советского районного суда г. Челябинска от 24 февраля 2025 г. Олег Косенко осужден по ч. 4 ст. 159 УК; апелляционным определением Челябинского областного суда от 8 июля 2025 г. приговор оставлен без изменения. Седьмой КСОЮ отклонил доводы кассационных жалоб (кассационное определение от 20 мая 2026 г. № 7У-1476/2026 (77-1201/2026)), в которых защита ставила вопрос не о переоценке показаний, а о юридической определенности обвинения: в нем не было разграничено, обещал ли адвокат содействие законными способами защиты либо создавал представление о незаконном воздействии на следствие и суд; не было установлено, за совершение каких именно действий передавались денежные средства, а представленное соглашение об оказании юридической помощи, определявшее отдельную оплату работы в суде, по доводам жалобы оценки не получило. Кассационная инстанция ответила ссылкой на показания потерпевшего о том, что Косенко за определенную сумму обещал «договориться с серьезными людьми», гарантировал условное осуждение и первоочередное рассмотрение дела, а в зафиксированном впоследствии разговоре не назвал полученные деньги вознаграждением, что суд счел нелогичным поведением адвоката.

Однако такая мотивировка подтверждает лишь принятую судом фактическую версию разговора, но не разрешает правового разграничения между юридической помощью и мошенничеством. Соглашение об оказании юридической помощи является гражданско-правовым договором, а его существенные условия включают характер поручения и порядок выплаты вознаграждения; само по себе получение согласованного вознаграждения не образует хищения (п. 1, 2 и подп. 3 п. 4 ст. 25 Закона об адвокатуре). Запрет адвокату обещать положительный результат установлен п. 2 ст. 10 КПЭА, но нарушение этического запрета и наличие уголовно наказуемого обмана – не тождественные правовые факты. Для вывода о мошенничестве необходимо установить, какие именно заведомо ложные сведения сообщены, каким образом они обусловили передачу денег и что умысел на хищение возник до их получения; принятие обязательства при заведомом отсутствии намерения его исполнить должно быть доказано, а не предположено из недостижения желаемого результата (п. 2–4 Постановления Пленума ВС от 30 ноября 2017 г. № 48 «О судебной практике по делам о мошенничестве, присвоении и растрате»). Именно способ, форма вины, мотив и доказательства, по которым отвергнута противоположная версия, должны быть приведены в обвинительном приговоре; только при этом он отвечает требованиям законности и обоснованности. (ст. 297, 307 УПК). Изложенное позволяет заключить, что приговор первой инстанции не соответствует указанным требованиям.

Вместе с тем Конституционный Суд прямо указывал, что доводы жалобы нельзя игнорировать или произвольно отклонять без фактических и правовых оснований, поскольку иначе создается преимущество обвинению и искажается его обязанность опровергать сомнения в виновности (п. 2 Определения КС от 21 октября 2008 г. № 510-О-О).

Не соблюден и принцип единообразия судебной практики. Верховный Суд сформировал практику, согласно которой ненадлежащее оформление адвокатом участия в деле само по себе не образует состав мошенничества⁴.

Кассационное определение по делу Олега Косенко не объясняет, почему эти разграничительные критерии неприменимы. В результате формируется опасная тенденция: соглашение, высокий размер вознаграждения, благоприятный профессиональный прогноз либо даже этически недопустимая гарантия результата, недостижение ожидаемого исхода и последующая интерпретация доверителем содержания разговора складываются в конструкцию мошенничества без самостоятельного доказывания первоначального умысла на хищение. Суд обязан доказать, что именно незаконное содействие выступало предметом договоренности и платежа, а законная юридическая работа служила лишь прикрытием. Пока этого разграничения в мотивировке нет, судебный акт, как представляется, не образует ориентир – он создает способ привлекать адвоката к уголовной ответственности за оказание юридической помощи, если ее содержание позднее будет переописано как обещание результата. Такое расхождение с критериями Верховного Суда не способствует единообразию практики, а вместе с ним правовой определенности. Адвокату необходимо понимать, где заканчивается дисциплинарный риск профессиональной коммуникации и начинается уголовная ответственность.

Принцип состязательности и проблемы его реализации

Принцип состязательности закреплен в ст. 12 ГПК, ст. 9 АПК и ст. 15 УПК. Стороны должны представлять доказательства, возражать, спорить, а суд – сохранять беспристрастность, оценивая их доводы.

Однако принцип состязательности не всегда реализуется на практике. Так, в деле о госпошлине довод о потребительской природе спора не получил ответа со стороны суда; в деле о протоколе суд апелляционной инстанции ввел новую фактическую основу. В деле Алексея Басистова, Дмитрия Проводина и Юлия Тая затронут принцип независимости адвокатуры. В деле Олега Косенко суд предпринял попытку объяснить наличие состава преступления, фактически встав на сторону обвинения.

Состязательность – обязанность суда создать реальное поле спора, где доводы и доказательства получают судебную оценку, а позиция стороны не заменяется предположениями.

Проблемы состязательности выступали предметом обсуждения в ходе сессии адвокатуры на тему «Игра по правилам: как обеспечить реальную состязательность в зале суда по уголовным делам», состоявшейся 25 июня в рамках XIV Петербургского международного юридического форума. В частности, вице-президент ФПА РФ Евгений Рубинштейн привел данные опроса адвокатов, согласно которым 82% респондентов сообщили, что суд больше доверяет показаниям, данным на стадии предварительного расследования и оглашенным в судебном заседании, чем полученным в ходе судебного разбирательства в условиях непосредственного состязательного допроса. Кроме того, адвокаты в ходе анкетирования сообщили, что в 75% случаев в суде оценивались лишь часть из приведенных защитой доводов, а другая часть – оставлены за рамками рассмотрения. Также данные опроса свидетельствуют, что лишь в 7% случаев суды оценивают все приведенные доводы адвокатов.

Речь не только об уголовных делах – проблемы реализации принципа состязательности, к сожалению, наблюдаются в судах независимо от вида судопроизводства.

Принцип правовой определенности – основополагающий принцип, который, к сожалению, не всегда реализуется на практике, вследствие чего адвокат не всегда может очертить доверителю исход дела. Особенно опасна такая неопределенность тем, что она порой не выглядит как грубая ошибка – судебный акт может быть внешне безупречным, с правильными ссылками. Но если он не отвечает на то, что определяло спор, правовая определенность не возникает.

Что касается мотивированности судебного акта, то она необходима, чтобы сторона поняла причину отказа, чтобы вышестоящий суд мог проверить законность принятого нижестоящей инстанцией решения, а другие участники оборота – ориентироваться на практику. Без мотивировки нет правовой определенности и единообразия.

В сложившейся ситуации выход видится не в том, чтобы перестать ссылаться на закон, но и прежняя стратегия, когда достаточно было подготовить юридически правильную жалобу, зачастую оказывается неэффективной. В связи с этим представляются целесообразными следующие шаги.

Во-первых, наличие архитектуры процессуального документа. Каждый довод важно строить как жесткую проверочную конструкцию: факт, норма, процессуальная обязанность суда, последствие нарушения, прямой вопрос суду, чтобы получить ответ по существу.

Во-вторых, фиксировать не только ошибку, но и уход от ответа. Если суд не ответил на довод, это, на мой взгляд, должно становиться самостоятельным предметом обжалования.

В-третьих, в случае нарушения принципа состязательности такое нарушение должно выступать отдельным пунктом жалобы, а не трансформироваться в довод о несправедливости вынесенного решения, «растворяясь» тем самым среди остальных доводов.

В-четвертых, по сложным и повторяющимся нарушениям стоит использовать экспертные заключения ученых-процессуалистов, что может способствовать рассмотрению его по существу, без ссылки на «несостоятельность довода».

В-пятых, публичная профессиональная фиксация (например, путем освещения в СМИ): какая норма заявлена, какой довод поставлен, какой ответ получен, почему его нельзя признать мотивированным. Думается, стоит обращать публичное внимание не только на конкретное дело, но и на процессуальное качество работы по нему.

Сегодня профессионализм – это работа на границе между нормой закона и неопределенностью. Адвокат не может быть только участником процесса – он должен становиться «хранителем его следов»: через точную фиксацию нарушений, экспертное подтверждение, профессиональную солидарность, обезличенную публичность и борьбу за мотивированность судебных решений. И пока суд не ответил на довод, адвокату важно продолжать задавать вопрос.