Арбитражное решение традиционно воспринимается как финальная точка спора: стороны сами выбрали негосударственный механизм разрешения конфликта, согласились с процедурой и, как правило, рассчитывают на минимальное вмешательство государственного суда. Российское процессуальное законодательство запрещает при рассмотрении заявления об отмене решения третейского суда или о выдаче исполнительного листа пересматривать спор по существу и заново оценивать установленные арбитрами обстоятельства.
Однако окончательность арбитражного решения не означает автоматическую готовность государства придать ему силу принудительного исполнения. Это два разных вопроса. Один: вправе ли государственный суд вмешиваться в разрешенный частный спор; другой: может ли государство использовать собственный механизм принуждения для реализации конкретного результата. Во втором случае на первый план выходят уже не правильность толкования договора и убедительность оценки доказательств, а соблюдение базовых процессуальных гарантий и публичного порядка.
В этом смысле показательно Определение Верховного Суда РФ от 10 сентября № 305-ЭС25-4373 (2,3) по делу № А40-135640/2024, связанному с решением МКАС при ТПП РФ по спору ПАО «Россети Ленэнерго» и ООО «Петроэстейт». Верховный Суд отменил судебные акты в части отказа в отмене решения МКАС и вернул спор на новое рассмотрение. Существенным для Судебной коллегии по экономическим спорам оказался вопрос не о том, правильно ли арбитры рассчитали убытки или оценили доказательства, а о соблюдении процедуры: порядка проведения экспертизы, финансирования экспертного исследования, разрешения ходатайства об отводе эксперта и обеспечения процессуальных гарантий сторон. Тем самым ВС напомнил, что запрет на пересмотр арбитражного решения, по сути, не превращает судебный контроль в формальность. Эта грань принципиальна.
Публичный порядок нельзя использовать как универсальную апелляционную оговорку, позволяющую проигравшей стороне повторно спорить о фактах и праве. Пленум Верховного Суда в Постановлении от 10 декабря 2019 г. № 53 «О выполнении судами Российской Федерации функций содействия и контроля в отношении третейского разбирательства, международного коммерческого арбитража» (далее – Постановление Пленума ВС № 53) прямо указал на исключительный характер такого основания.
Столь же ошибочно, на мой взгляд, сводить публичный порядок к абстрактной формуле, которую государственный суд проверяет лишь внешне. Если нарушение затрагивает фундаментальные правовые начала, право стороны быть услышанной, равенство участников разбирательства или иные конституционно значимые гарантии, суд обязан дать этому самостоятельную оценку.
Особенно примечателен в данном случае второй механизм контроля – производство о выдаче исполнительного листа. Статьи 233 и 239 АПК РФ – а применительно к международному коммерческому арбитражу также ст. 34 и 36 Закона РФ от 7 июля 1993 г. № 5338-1 «О международном коммерческом арбитраже» – основаны на близкой логике, но выполняют не одинаковую функцию. Судебный акт коммерческого суда не является основанием для государственного суда «механически» выдать исполнительный лист. Выдача исполнительного листа – юридический рубеж, после которого решение из акта правосудия превращается в инструмент реального восстановления нарушенных прав с опорой на силу государства. В процессе суд может реагировать на сложности: по заявлению сторон или пристава он вправе отсрочить, рассрочить исполнение, изменить его способ и порядок, если есть обстоятельства, затрудняющие выполнение акта. В связи с этим ст. 239 АПК сформулирована предельно содержательно: суд отказывает в выдаче исполнительного листа, если приведение решения в исполнение противоречит публичному порядку РФ. Причем это основание суд проверяет независимо от того, ссылалась ли на него сторона.
Для бизнеса это различие далеко не академическое. В сентябре 2026 г. в Арбитражный суд города Москвы поступило заявление1 белорусского ООО «АвалонТехСервис» об отмене решения МКАС при ТПП РФ, которым на основании установленных прокуратурой и профильными экспертизами ОАЭ обстоятельств некоммерческого характера по внешнеторговому контракту от 11 октября 2024 г. в пользу АО «АГД Даймондс» взысканы значительная сумма задолженности, а также неустойка, начисление которой продолжалось до момента фактической оплаты. Примечательно, что Коллегия арбитров МКАС при ТПП РФ отказала в ходатайстве на предоставление времени для получения сертификата о форс-мажорных обстоятельствах, учитывая ссылку ТПП Беларуси и ТПП РФ.
Данный спор примечателен не столько масштабом требований, сколько возможным соотношением двух форм судебного контроля: отмены арбитражного решения и проверки допустимости его принудительного исполнения. Нарушение публичного порядка в виде нарушения принципов законности и равенства участников гражданских отношений подлежит проверке судом не только по заявлению стороны спора, с учетомимперативного характера исключительных полномочий государственного суда на защиту публичного порядка при исполнении решений третейских судов.
Отдельный пласт образует вопрос о гражданско-правовой ответственности. Но ссылки на автономию арбитража, если исполнение решения объективно приводит к результату, затрагивающему фундаментальные принципы российского права, недостаточно. Суду необходимо показать, где заканчивается допустимая свобода договорной ответственности и начинается дисбаланс, которому государство уже не обязано придавать принудительную силу.
С вынесением Верховным Судом Определения № 305-ЭС25-4373 (2,3) этот вопрос актуализировался. Судебный контроль, как представляется, развивается не в сторону превращения государственных судов в еще одну инстанцию над МКАС, а в сторону более содержательной проверки минимальных стандартов, без которых автономия арбитража теряет легитимность. Это важное различие. Коммерческий арбитраж сохраняет автономию до тех пор, пока государственный суд не начинает решать, кто лучше истолковал договор или какое доказательство убедительнее. Когда речь заходит о равенстве сторон, фундаментальных гарантиях процесса либо допустимости использования мер государственного принуждения для реализации «дисбалансной» ответственности, это другой правовой вопрос.
Примечательно, что Постановлением Пленума ВС № 53 установлено: «Сторона третейского разбирательства не лишена права воспользоваться средствами судебного контроля в отношении третейского суда в производстве о выдаче исполнительного листа на принудительное исполнение решения третейского суда». Более того, если недостаток касается только отделимой части решения, закон позволяет отказать в принудительном исполнении именно этой части, сохранив исполнимость остального решения. Таким образом, российская модель не сводит государственный контроль к бинарному выбору между безусловным исполнением решения и его ликвидацией.
Возможно, производство о выдаче исполнительного листа в ближайшие годы станет одним из основных полей, на которых будет вырабатываться эта граница. Представляется, что государственный суд не должен исправлять решение арбитров и проводить «скрытую апелляцию» – перед ним стоит более узкий, но принципиальный вопрос: может ли конкретный результат быть реализован средствами публичной власти. Для международного коммерческого арбитража такой подход не несет риски. Напротив, чем яснее будут критерии, при которых государственный суд вмешивается только в исключительных случаях, тем устойчивее будет идея окончательности арбитражного решения. Окончательность сильна не отсутствием контроля, а предсказуемостью его границ.
1 Дело № А40-277411/2026-83-956.
