Иск к умершему лицу

В юридической среде сформировалось устойчивое представление о том, что предъявление иска к лицу, умершему до обращения в суд, относится к числу очевидных процессуальных нарушений, которые устраняются на ранней стадии судебного разбирательства.

Данная позиция представляется логичной и нормативно определенной. Согласно ст. 17 ГК РФ гражданская правоспособность физлица прекращается смертью. Следовательно, лицо, умершее до предъявления иска, объективно не может выступать субъектом гражданских процессуальных правоотношений, реализовывать право на защиту, представлять доказательства либо нести последствия судебного разбирательства. На практике обычно предполагается следующий алгоритм: суд первой инстанции при выявлении информации о смерти ответчика прекращает производство по делу; если нарушение не устранено, его исправляет апелляционная либо кассационная инстанция.

В профессиональном сообществе нередко можно встретить тезис о том, что иск к умершему лицу – скорее техническая ошибка, нежели серьезная процессуальная проблема. Однако отдельные примеры правоприменения заставляют задуматься: всегда ли такая модель работает в судебной практике? В частности, в ходе изучения материалов конкретного судебного дела и последующего сопоставления выявленной ситуации с судебной практикой по аналогичному спору было установлено, что в отношении одного и того же лица, скончавшегося к началу судебного разбирательства, судами одного субъекта РФ применены различные процессуальные подходы. Особенность ситуации не только в совпадении личности ответчика, но и в том, что сведения о смерти в обоих случаях могли быть получены из одного источника – адресно-справочной службы ГУ МВД России по Новосибирской области.

Так, Дзержинский районный суд г. Новосибирска рассмотрел гражданское дело¹ по иску АО «Почта Банк» к М. о взыскании задолженности по кредитному договору. Судом установлено, что ответчик снят с регистрационного учета 29 марта 2021 г. в связи со смертью – то есть скончался до предъявления исковых требований. Более того, в материалах дела имелась копия свидетельства о смерти.

Правовая оценка суда была последовательной и соответствовала классическому пониманию института процессуальной правоспособности. Суд, в частности, указал, что:

• гражданская правоспособность прекращается смертью (ст. 17 ГК);
• процессуальное правопреемство по ст. 44 ГПК РФ возможно только в случаях, когда смерть наступила после возбуждения дела;
• иск, предъявленный к умершему лицу, не может быть рассмотрен по существу;
• истец вправе предъявить требования к наследникам либо наследственной массе в установленном законом порядке.

В итоге определением от 25 января 2022 г. производство по делу было прекращено на основании ст. 220 ГПК. Дополнительно суд сослался на п. 6 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 29 мая 2012 г. № 9 «О судебной практике по делам о наследовании» (далее – Постановление Пленума ВС № 9), согласно которому ответственность может нести только лицо, обладающее гражданской процессуальной правоспособностью. Определение вступило в законную силу и не обжаловалось.

Казалось бы, вопрос о правовых последствиях смерти ответчика до предъявления иска в данном случае получил исчерпывающее разрешение. Однако последующее развитие событий поставило этот вывод под сомнение.

Спустя непродолжительный период времени с аналогичной процессуальной ситуацией столкнулся Октябрьский районный суд г. Новосибирска, однако результат оказался противоположным². Ответчиком по делу выступал тот же М., умерший 29 марта 2021 г. Иск предъявлен спустя 196 дней после смерти ответчика, однако производство по делу не было прекращено – напротив, иск был принят к производству, рассмотрен по существу, вынесено решение об удовлетворении требований.

В дальнейшем дело прошло несколько судебных стадий, включая апелляционное и кассационное производство, а также обращение истца с жалобой в Верховный Суд. Тем самым судебное производство фактически продолжалось 1186 дней после смерти ответчика.

Таким образом, применительно к одному умершему лицу, в пределах одного субъекта РФ и в близкий временной период сформировались две противоположные процессуальные модели:

• первая (Дзержинский районный суд): смерть до предъявления иска исключает возможность рассмотрения спора по существу;
• вторая (Октябрьский районный суд): иск принимается к производству, спор рассматривается, выносится решение, а последующие судебные стадии продолжаются спустя годы после смерти ответчика.

Возникает вопрос: если в отношении одного и того же умершего лица в судах одного региона формируются противоположные процессуальные подходы, можно ли утверждать о единообразии правоприменения? Не менее важным представляется и вопрос о том, насколько корректно воспринимать иск к умершему лицу как «очевидную ошибку», которая неизбежно устраняется вышестоящими судебными инстанциями?

Процессуальная правоспособность: может ли умерший быть стороной процесса?

С точки зрения нормативного регулирования вопрос о допустимости предъявления иска к умершему лицу представляется определенным – в соответствии со ст. 17 ГК гражданская правоспособность возникает в момент рождения и прекращается смертью.

Из этого следует фундаментальное процессуальное последствие: лицо, умершее до обращения в суд, не может выступать самостоятельным субъектом процессуальных правоотношений. Таким образом, смерть лица означает невозможность:

• участвовать в судебном разбирательстве;
• реализовывать право на защиту;
• представлять доказательства;
• заявлять ходатайства;
• нести последствия судебного акта.

По этой причине ключевое значение приобретает момент смерти относительно момента предъявления иска. Так, если гражданин умер до обращения в суд, надлежащая сторона процесса изначально отсутствует. Соответственно, возникает вопрос о возможности рассмотрения спора по существу в отсутствие процессуально существующего ответчика. Существенное значение здесь приобретает разграничение институтов прекращения правоспособности и процессуального правопреемства.

Почему «очевидное нарушение» не всегда устраняется

Как отмечалось, в юридической среде распространено представление о том, что предъявление иска к умершему лицу относится к числу процессуальных нарушений, которые судебная система способна быстро исправить. Такая логика отражается в профессиональных комментариях, научно-практических публикациях, обзорах судебной практики и разъяснениях для юристов. Однако практика показывает, что нормативная конструкция и реальное правоприменение не всегда совпадают.

Стоит отметить, что в рассматриваемом случае проблема связана не столько с последующим взысканием и правопреемством, сколько с «исходной процессуальной точкой»: почему иск в отношении лица, умершего до момента обращения в суд, был принят к производству?

Из материалов дела, рассмотренного Октябрьским районным судом, следует, что иск предъявлен спустя 196 дней после смерти ответчика. Данный факт имеет определяющее значение.

Ключевой вопрос заключается не в том, была ли впоследствии корректно оформлена процедура правопреемства, а в том, существовал ли надлежащий ответчик в момент возбуждения дела?

Как отмечалось, ст. 17 ГК, ст. 44 ГПК, а также п. 6 Постановления Пленума ВС № 9 определенно указывают: если гражданин умер до предъявления иска, процессуальное правопреемство невозможно, поскольку отсутствует субъект, способный приобрести статус стороны процесса. В такой ситуации требования должны предъявляться к наследникам либо наследственной массе в установленном законом порядке.

Дополнительный аналитический интерес представляет то, что практически в тот же период Дзержинский районный суд пришел к противоположному выводу и прекратил производство по делу.

Возникает вопрос: какие обстоятельства позволяют в одном случае признать отсутствие процессуальной правоспособности, а в другом – принять к производству идентичный иск к тому же самому лицу?

Смерть ответчика – не препятствие рассмотрению дела?

После принятия Октябрьским районным судом иска к производству процесс развивался как обычный гражданский спор. 3 марта 2022 г. суд вынес заочное решение об удовлетворении исковых требований. Формально дело рассматривалось так, как если бы ответчик обладал полноценным процессуальным статусом.

Между тем логика судебного разбирательства предполагает наличие лица, способного получать судебные извещения, знакомиться с материалами дела, представлять доказательства и возражения, заявлять ходатайства, участвовать в судебных заседаниях, реализовывать право на судебную защиту. Применительно к умершему лицу реализация указанных прав объективно невозможна. Тем не менее фактически процесс развивался таким образом, будто ответчик продолжал существовать как субъект процессуальных правоотношений.

Особого внимания заслуживает вопрос о судебном извещении. Сведения о смерти ответчика могли быть установлены посредством стандартных межведомственных запросов, аналогичных тем, которые использовал Дзержинский районный суд. Более того, в другом процессе сведения того же госоргана стали достаточным основанием для прекращения производства. В рассматриваемом деле аналогичного результата не последовало.

Отдельного анализа заслуживает вопрос о цифровой процессуальной истории дела. По утверждению заявителя кассационной жалобы С., карточки судебного дела со временем изменялись таким образом, что ретроспективно создавалось впечатление постоянного участия правопреемника в процессе. Фотоматериалы карточек, выполненные в разные периоды времени, позволяют сопоставить изменения и оценить, как трансформировалось отображение процессуального статуса участников.

С процессуальной точки зрения подобный вопрос представляет самостоятельный интерес, поскольку касается достоверности цифровой фиксации движения дела.

Теоретически предполагается, что, если судом первой инстанции допущено нарушение, оно должно быть устранено в последующих инстанциях. Однако в рассматриваемой ситуации процесс развивался иначе. Несмотря на доводы о том, что ответчик умер до предъявления иска, а значит, не мог быть стороной процесса, судебные акты сохраняли силу.

Ключевой вопрос жалоб сводился к следующему: может ли считаться законным судебный акт, вынесенный в отношении лица, обладавшего прекращенной правоспособностью еще до возбуждения дела?

В жалобах последовательно указывались:

• дата смерти ответчика – 29 марта 2021 г.;
• предъявление иска спустя 196 дней после смерти ответчика;
• невозможность применения ст. 44 ГПК;
• правовая позиция Верховного Суда, изложенная в Постановлении Пленума ВС № 9;
• наличие противоположной правовой оценки в деле Дзержинского районного суда.

Тем не менее смерть ответчика не получила оценки как абсолютное препятствие рассмотрению дела. Таким образом, речь, на мой взгляд, идет не только о возможной судебной ошибке, но и о ситуации, в которой предполагаемое нарушение не было устранено на протяжении нескольких судебных инстанций.

Взыскание до процессуального правопреемства

Наиболее чувствительные последствия подобных ситуаций возникают, как правило, в ходе исполнительного производства.

В классической процессуальной модели предполагается, что правопреемник может участвовать в деле до принятия судебного акта: знакомиться с материалами, представлять возражения, заявлять ходатайства, представлять доказательства и реализовывать право на защиту.

Однако при рассмотрении дела в отношении лица, умершего до предъявления иска, возникает иная конструкция. Фактически правопреемник может столкнуться с «готовым» судебным актом, сформированной задолженностью и взысканием по исполнительному листу.

В рассматриваемой ситуации исполнительное производство было возбуждено 4 сентября 2023 г. на основании исполнительного листа, выданного по делу № 2-986/2022. В дальнейшем определением Октябрьского районного суда от 27 июля 2024 г. произведена замена должника (М.) на правопреемника – С. Затем 4 апреля 2025 г. судебным приставом-исполнителем оформлена замена должника в рамках исполнительного производства.

Можно ли считать право на судебную защиту реализованным, если лицо фактически вступает в процесс уже после вынесения судебного решения? В подобных случаях правопреемник не участвует в:

• исследовании доказательств;
• формировании правовой позиции суда;
• обсуждении размера требований;
• вопросах надлежащего извещения;
• процессуальных возражениях по существу спора.

Фактически его участие начинается на стадии исполнения решения суда. В рассматриваемом деле задолженность была сформирована в отсутствие лица, на имущество которого впоследствии было обращено взыскание (С.); размер взыскания превысил 29 млн руб., а позднее исполнительные действия затронули банковские счета и имущество С., включая жилое помещение.

В частности, в рамках исполнительного производства вынесены постановления:

• о наложении ареста на денежные средства С.;
• о запрете регистрационных действий в отношении недвижимого имущества С.;
• об обращении взыскания на денежные средства.

Дополнительно начислены исполнительские сборы.

Здесь возникает не только процессуальный, но и фундаментальный вопрос о доступе к правосудию: можно ли считать состязательность процесса соблюденной, если лицо появляется в деле уже после формирования судебной позиции и вступления решения в законную силу?

Практический опыт по данной категории дел показывает, что родственники умерших граждан периодически сталкиваются с ситуациями, когда иск предъявляется после смерти лица, судебный акт выносится без участия наследников, а необходимость процессуальной защиты возникает постфактум – на стадии исполнения судебного решения. Безусловно, подобные наблюдения требуют научно-практического исследования и статистической оценки. Однако существование подобных ситуаций ставит важный вопрос: речь идет об отдельных процессуальных ошибках или свидетельствует о более широкой проблеме правоприменения? Не формируется ли на практике конструкция, при которой смерть лица перестает рассматриваться как безусловное препятствие для рассмотрения спора? Если подобная тенденция существует, возникают дополнительные вопросы:

• допустимо ли ретроспективное оформление процессуального правопреемства, если спор разрешен по существу;
• может ли суд сначала рассмотреть дело в отношении умершего лица, а участие наследников решать впоследствии;
• соблюдается ли принцип состязательности, если лицо, чьи имущественные права затрагиваются, появляется в деле уже после принятия судебного решения?

Приведенный пример представляет интерес не только своей процессуальной необычностью. Он ставит вопросы, выходящие далеко за пределы одного дела, одного региона и даже одной категории споров. По сути, речь идет о границах допустимого в гражданском процессе. Если иск предъявлен к лицу, умершему до обращения в суд, является ли он допустимым? Где проходят пределы процессуального правопреемства, предусмотренного ст. 44 ГПК? Может ли правопреемство использоваться в ситуации, когда сторона фактически никогда не существовала в процессе? Почему одна и та же правовая ситуация в пределах одного субъекта РФ получает противоположную судебную оценку? Достаточны ли существующие процессуальные гарантии для защиты наследников умерших участников дела? Нуждается ли проблема предъявления исков к умершим лицам в дополнительных разъяснениях ВС? Требует ли отдельного регулирования вопрос о цифровой процессуальной истории дела в случаях, когда карточки судебных дел со временем изменяются и ретроспективно формируют иную картину участия лиц в процессе?

Наконец, наиболее сложный вопрос: если умершее лицо способно фактически оставаться ответчиком 1186 дней после смерти, а судебный процесс при этом проходит несколько инстанций, речь идет об исключительной судебной ошибке или о проблеме, которую нельзя игнорировать?