4 июня Верховный Суд вынес Определение № 305-ЭС24-19382 (7,8) по делу № А40-295886/2022, в котором разъяснено право персонала организации-банкрота на получение дополнительной денежной компенсации при увольнении.
С 2013 г. Евгений Дрякин работал руководителем группы специалистов по продажам в АО «Оракл Компьютерное Оборудование». В начале марта 2022 г. руководство американской корпорации Oracle решило приостановить деятельность всех компаний группы, в том числе на территории РФ. Такое решение сопровождалось прекращением оказания услуг технической поддержки, обновления ПО, предоставления облачных сервисов, а также разрывом сотрудничества с российскими партнерами, о чем было публично объявлено на официальном сайте компании.
В конце июня того же года «Оракл Компьютерное Оборудование» заключило с Евгением Дрякиным соглашение, согласно которому последним рабочим днем работника значилось 31 августа 2022 г. Согласно подп. 1.3 приложения № 1 к соглашению была предусмотрена выплата сотруднику дополнительной компенсации в 4,8 млн руб. до вычета налогов, что соответствовало зарплате работника за шесть месяцев. В последний месяц своей работы Евгений Дрякин получил 6 млн руб., включая указанную компенсацию.
В начале 2023 г. в отношении «Оракл Компьютерное Оборудование» было возбуждено дело о банкротстве, спустя несколько месяцев открылась процедура конкурсного производства. Далее конкурсный управляющий оспорил в суде выплаты Евгению Дрякину на сумму в 8,4 млн руб., из которых 3,6 млн руб. составляла переменная часть зарплаты. Заявитель ссылался на то, что условия заключенного с работником соглашения и произведенные платежи причинили вред имущественным правам кредиторов, и потребовал признать их недействительными в рамках п. 1 и 2 ст. 61.2 Закона о банкротстве.
Суд удовлетворил заявление в части признания недействительными п. 2 соглашения, предусматривающего выплату дополнительной компенсации; подп. 1.3 приложения № 1 к соглашению, а также перечисления в пользу Евгения Дрякина 4,8 млн руб., взыскав с него эту сумму. Апелляция и кассация поддержали это решение. Суды сочли, что эта выплата причинила вред имущественным правам кредиторов должника, поскольку была совершена в период, когда должник уже отвечал признакам неплатежеспособности, а ответчик в силу занимаемой должности должен был знать о финансовых затруднениях работодателя и о возможных последствиях спорной выплаты для кредиторов.
Суды добавили, что согласование условия о выплате компенсации при увольнении в соответствующем размере было экономически необоснованным для должника. Действуя добросовестно и разумно, проявляя достаточную степень осмотрительности, ответчик, обладая профессиональными знаниями в силу занимаемой должности, мог и должен был оценить, насколько совершаемая в его интересах сделка по выплате компенсации при увольнении отвечает интересам должника. Спорная компенсационная выплата не предусмотрена ни законом, ни внутренними локальными актами должника, не является по существу выходным пособием. Она носила произвольный характер, что свидетельствует о злоупотреблении сторонами правом при ее установлении и наличии цели причинения вреда имущественным правам кредиторов.
Изучив кассационные жалобы Евгения Дрякина и представителя акционеров должника, Судебная коллегия по экономическим спорам Верховного Суда напомнила, что квалифицирующими признаками подозрительной сделки, указанной в п. 2 ст. 61.2 Закона о банкротстве, являются ее направленность на причинение вреда имущественным правам кредиторов, осведомленность другой стороны сделки об указанной противоправной цели, фактическое причинение вреда в результате совершения сделки. Тем не менее наличие в Законе о банкротстве специальных правил об оспаривании сделок не означает, что само по себе ухудшение финансового состояния работодателя, его объективное банкротство ограничивают права обычных работников на получение всего комплекса гарантий, установленных ТК РФ.
По своей правовой природе выходное пособие, выплачиваемое работнику при увольнении, как заметил ВС, является гарантийной выплатой, призванной смягчить наступающие для него негативные последствия увольнения, связанные с потерей работы и утратой регулярного дохода. Эта выплата предоставляет сотруднику материальную поддержку на период поиска новой работы, способствуя реализации им конституционного права на свободное распоряжение своими способностями к труду, выбор рода деятельности и профессии. При этом дополнительная выплата при увольнении по соглашению сторон, предусмотренная трудовым договором или соглашением о его расторжении по данному основанию, вне зависимости от того, каким образом она поименована в указанных документах, также является выходным пособием, смягчающим наступающие для работника негативные последствия увольнения, связанные с потерей им работы и утратой заработка. Таким образом, выплаченная Евгению Дрякину компенсация при увольнении по соглашению сторон представляет собой выходное пособие, установление и выплата которого сами по себе не могут свидетельствовать о злоупотреблении сторонами правом, поэтому ошибочен вывод нижестоящих судов об обратном.
ВС также не поддержал выводы нижестоящих инстанций о причинении вреда имущественным правам кредиторов должника. Он отметил, что конкурсный управляющий должника не оспаривал факт длительных трудовых отношений между должником и ответчиком, не ссылался на его аффилированность по отношению к должнику либо КДЛ. Евгений Дрякин не занимал должность, относящуюся к числу руководящих, и не мог влиять на принимаемые должником решения. При этом сам по себе факт приостановления должником деятельности в России не означает его неплатежеспособность и, соответственно, осведомленность об этом ответчика. «Возражая против требований конкурсного управляющего, Евгений Дрякин обращал внимание судов на то, что выплата ему выходного пособия являлась ординарной сделкой для должника, была направлена на соблюдение трудовых прав. Так, должник на протяжении длительного периода своей деятельности выплачивал уволенным работникам аналогичное выходное пособие в размере шести заработных плат. При этом его размер соответствовал выходному пособию, выплачиваемому в сопоставимых по масштабу компаниях, и не отличался от рыночных значений», – заметил Суд.
Кроме того, указала Экономколлегия, заключение соглашения и выплата выходного пособия позволили должнику сэкономить около 14 млн. руб. расходов на увольнении ответчика, поскольку если бы соглашение не было заключено, увольнение осуществлялось бы в процедуре конкурсного производства по правилам увольнения при ликвидации организации, и тогда ответчику была бы гарантирована установленная законом выплата около 19 млн руб.: выходное пособие в 2,9 млн руб., что составляет три средних месячных заработка ответчика, и зарплата в размере около 16 млн руб. до момента увольнения ответчика в процедуре конкурсного производства.
ВС заметил: отклоняя доводы Евгения Дрякина, нижестоящие суды ограничились выводом, что заключение оспариваемого соглашения и выплата компенсации после приостановления должником своей деятельности на территории РФ, приведшего в итоге к предъявлению контрагентами соответствующих требований, презюмирует причинение вреда правам кредиторов и осведомленность ответчика об этом. При этом указанные доводы ответчика не были опровергнуты судами. Такой подход фактически означает, что после объявления работодателем, в том числе иностранным, о приостановлении деятельности трудовые гарантии для его работников автоматически отменяются, что противоречит ст. 61.2 Закона о банкротстве, ст. 178 ТК РФ и умаляет права работников должника.
Для признания оспариваемых сделок недействительными в рамках ст. 61.2 Закона о банкротстве следовало установить существенную неравноценность встречного исполнения со стороны работника путем сравнения спорных условий с аналогичными соглашениями, заключавшимися, в том числе, с иными участниками оборота, указала Экономколлегия. Когда трудовые отношения сторон прекращаются по инициативе работодателя и соответствующее соглашение предполагает выплату работнику компенсации, допустимо исходить из того, что для целей банкротства встречное предоставление работника может заключаться во вкладе в деятельность предприятия, которую вносил работник исходя из той трудовой функции, которую он выполнял в период до подписания соглашения о расторжении трудового договора. Нет цели причинения вреда кредиторам, когда соответствующая компенсация обычного работника существенно не отличается от компенсации персоналу по аналогичным должностям, которую получают на других предприятиях, схожих с должником по роду и масштабу деятельности.
Между тем обстоятельства, при которых прекращены трудовые отношения в данном случае, подтверждают, что достигнутое между должником и его экс-работником соглашение о компенсационной выплате при увольнении было взаимовыгодным. При увольнении Евгения Дрякина по нормам текущего трудового законодательства расходы должника составили бы сопоставимую или большую сумму, чем в действительности было выплачено ответчику, что исключает причинение вреда кредиторам оспариваемыми сделками и наличие у заявителя цели злоупотребления правом. Соответственно, выплата спорной компенсации была направлена на обеспечение соблюдения баланса интересов работника и работодателя и имела своей целью выполнение работодателем требований трудового законодательства. «Какие-либо иные выводы судов со ссылкой на имеющиеся в деле доказательства, подтверждающие направленность оспариваемых положений соглашения и перечисления на недобросовестный вывод активов с целью создания препятствий для расчетов с кредиторами либо что размер компенсации не соответствовал внесенному ответчику трудовому вкладу, судебные акты не содержат», – отмечено в определении ВС.
Кроме того, признавая выплату компенсации недействительной сделкой, суды обязали ответчика в порядке реституции возвратить в конкурсную массу денежные средства в 4,8 млн руб., включая сумму НДФЛ, получателем которого он не являлся, что недопустимо. В связи с этим ВС отменил судебные акты нижестоящих инстанций в части взыскания с Евгения Дрякина 4,8 млн руб. и обязании его возвратить эту денежную сумму в конкурсную массу должника, отказав в удовлетворении заявления в этой части.
Адвокат, партнер юридической компании a.t.Legal Андрей Торянников расценил это определение ВС РФ как важную корректировку подхода к оспариванию выплат работникам в банкротстве. «Суд напомнил: банкротство работодателя не превращает любую выплату при увольнении в подозрительную сделку, а само слово “парашют” еще не означает вывод активов. В этом деле компенсация в размере шести зарплат была выплачена работнику, который не был аффилирован с должником, не относился к числу КДЛ и не влиял на управленческие решения компании. Поэтому одного факта того, что выплата произведена после приостановки бизнеса в России и незадолго до банкротства, недостаточно. Конкурсный управляющий должен доказать реальный вред кредиторам, неравноценность выплаты, ее отклонение от обычной кадровой практики или рыночных условий, а также недобросовестность получателя. ВС отдельно подчеркнул, что дополнительная компенсация при увольнении по соглашению сторон, как бы она ни была названа в документах, может рассматриваться как выходное пособие – т.е. как нормальная трудовая гарантия, а не как подозрительная выплата “на прощание”», – подчеркнул он.
По мнению эксперта, для практики выводы ВС полезны тем, что они задают более трезвый стандарт доказывания. «Суды не должны автоматически вставать на сторону конкурсного управляющего только потому, что компания уже находилась в сложном финансовом положении или публично заявила о приостановке деятельности. Нужно разбираться в фактуре: был ли работник инсайдером, соответствовал ли размер выплаты практике самого работодателя и сопоставимых компаний, была ли выплата экономически разумной для должника по сравнению с альтернативным сценарием увольнения. В этом смысле позиция ВС хорошо укладывается в общую логику банкротного права: конкурсная масса должна защищаться от фиктивных и вредоносных сделок, но эта защита не должна превращаться в ретроспективную отмену обычных трудовых гарантий. При этом определение ВС не дает иммунитета настоящим “золотым парашютам” для контролирующих лиц и топ-менеджеров: если выплата завышена, согласована в интересах аффилированного лица или фактически прикрывает вывод активов, она по-прежнему может быть оспорена», – пояснил Андрей Торянников.
Он также обратил внимание на вывод о том, что нельзя взыскивать с работника в порядке реституции сумму налога, получателем которой он фактически не являлся. «На мой взгляд, этот тезис не стоит воспринимать как простую техническую поправку. Здесь ВС разграничивает банкротную реституцию и налоговые последствия выплаты. С точки зрения налоговой механики НДФЛ действительно удерживается из дохода работника налоговым агентом, поэтому в судебной практике могла встречаться более жесткая логика: работник возвращает всю начисленную сумму, а затем самостоятельно решает вопрос с налогом. Однако в данном деле ВС исходит из более прикладного реституционного подхода: в обособленном споре с работником нельзя взыскивать ту часть выплаты, которая ему на руки не поступала и была перечислена в бюджет», – полагает эксперт.
Управляющий партнер АБ «ГЕТКОМ» Челябинской области Виктор Глушаков отметил, что практика оспаривания выплат, вытекающих из трудовых отношений в банкротных делах, сложилась несколько лет назад. «Конкуренция норм трудового права и банкротского законодательства решается в пользу конкурсной массы только при условии явной недобросовестности работника, который помимо проявления осведомленности о финансовом положении должника должен получить выплату сверх разумного и установленного законом размера или иметь возможность прямо или косвенно влиять на условия такой выплаты. В рассматриваемом случае ВС РФ указал на экономическую логику и разумность заключенного соглашения о компенсации, в том числе с учетом реальной зарплаты уволенного сотрудника. Позиция ВС не вызывает вопросов, в отличие от явного перегиба судов нижестоящих инстанций в пользу конкурсной массы», – полагает он.
По мнению эксперта, было бы актуальным включение в обзор практики ВС РФ ряда позиций, связанных с банкротством компаний, которые прекратили свою деятельность в связи с уходом из РФ иностранных собственников. «Таких процедур на сегодня немало, и каждая из них имеет свою уникальную особенность, заключающуюся в том, что признаки банкротства на момент прекращения деятельности отсутствовали, а компания прекратила работу исключительно потому, что лишилась управления. В связи с этим возникает вопрос о моменте осведомленности контрагентов (или сотрудников, как в описанном примере) о признаках банкротства должника, который по данным отчетности, как правило, имеет прекрасное финансовое положение», – заметил Виктор Глушаков.
Адвокат Ирина Зуй обратила внимание, что ВС РФ не анализировал существенные обстоятельства по делу, в частности было ли соглашение с условием о выплате значительной компенсации при увольнении заключено в преддверии банкротства либо оно никак не связано с фактом объективного банкротства и его датой, что представляется довольно странным: «Это определение вряд ли станет системообразующим для практики оспаривания крупных выплат предприятий своим менеджерам накануне банкротства, поскольку фактически суд обратил внимание на существенную ошибку арбитражного управляющего в квалификации оснований иска».
