В делах о банкротстве нередко наблюдается стремление учитывать судебный акт о возврате имущества в конкурсную массу как окончательный и бесповоротный ответ на любой последующий спор, связанный с этим активом. Однако процессуальная логика зачастую устроена сложнее: вывод арбитражного суда о необходимости возврата должнику имущества еще не означает, что вопрос о его принадлежности, а также действительности предшествующих сделок и правах иных лиц решен. Именно эту границу между интересами конкурсной массы и пределами преюдиции Конституционный Суд РФ обозначил в Определении от 31 марта 2026 г. № 700-О.
Отказывая в принятии жалобы к рассмотрению, Конституционный Суд отметил ряд принципиально важных аспектов.
Во-первых, положения ч. 2 и 3 ст. 61 ГПК РФ сами по себе не нарушают конституционных прав заявителя, поскольку направлены на обеспечение законности и недопущение противоречащих друг другу судебных постановлений, но действуют лишь в строго определенных законом пределах.
Во-вторых, преюдициальное значение имеют только те фактические обстоятельства, которые установлены вступившим в законную силу судебным актом по ранее рассмотренному делу и только при участии тех же лиц.
В-третьих, если условия для признания преюдиции отсутствуют, суд не вправе восполнять этот пробел ссылкой на состоявшийся судебный акт, а обязан самостоятельно исследовать и оценивать доказательства.
Наконец, Конституционный Суд специально подчеркнул, что в рассматриваемой ситуации споры в арбитражных судах и судах общей юрисдикции отличались по предмету: арбитражные суды не оценивали действительность сделок между М. и Ш., а потому выводы по вопросу мнимости этих договоров не могли считаться заранее установленными. Проверка правильности выводов нижестоящих судов о ничтожности конкретных сделок в полномочия КС не входит.
В делах подобного рода часто встречается следующее суждение: если арбитражный суд вернул имущество в конкурсную массу, следовательно, вопрос о принадлежности актива в последующем гражданском процессе уже предрешен. Именно против такой логики, по существу, выступил Конституционный Суд. Факт возврата имущества в конкурсную массу еще не означает, что любой дальнейший спор о праве на это имущество должен разрешаться автоматически, без самостоятельного исследования его гражданско-правовой судьбы и без учета процессуального положения конкретных участников дела.
КС, в свою очередь, разграничил цели банкротства и требования надлежащего судебного процесса. Банкротство обыкновенно стремится собрать активы должника и защитить права кредиторов, тогда как задача судебного процесса – не позволить одному судебному акту предрешить правовую судьбу всех остальных споров, в которых другие лица вправе быть услышанными. Позиция КС, исходя из описанной в Определении фабулы, сводится именно к этому: она указывает, что даже в банкротстве нельзя подменять необходимость доказывания ссылкой на преюдицию.
Пределы преюдиции в ст. 61 ГПК сформулированы достаточно узко: обязательными являются обстоятельства, установленные ранее, и только в пределах той процессуальной конструкции, которую закон прямо допускает. При этом ч. 3 той же статьи связывает преюдициальный эффект решения арбитражного суда с непосредственным участием соответствующих лиц в ранее рассмотренном деле.
Углубляясь в данный вопрос, можно заметить, что проблема не только в ст. 61 ГПК. Скорее она кроется в неверном понимании процедурных аспектов банкротного процесса. Дело о банкротстве состоит из множества обособленных споров, в каждом из которых непосредственными участниками являются не все лица сразу, а лишь определенный круг субъектов. В связи с этим «внутри» банкротного процесса часто возникают вопросы о том, кто реально участвовал в споре, чьи права затрагивались, кто имел возможность возражать. Поэтому представляется справедливым отметить, что защита кредитора обеспечивается не искусственным расширением преюдиции, а иными механизмами, в том числе возможностью обжаловать судебный акт, на котором основано требование другого кредитора, как способом судебной защиты лиц, не привлеченных к рассмотрению первоначального дела.
Это особенно важно, если спор касается мнимости сделок. Мнимая сделка не опровергается и не подтверждается одной только внешней «правильностью» документов. Ее сущность – в расхождении между волеизъявлением и действительной волей сторон, в отсутствии намерения породить реальные правовые последствия. Поэтому суд, сталкиваясь с доводом о мнимости сделки, не вправе ограничиться констатацией формального документооборота – он обязан исследовать совокупность доказательств, фактическое поведение сторон, реальность передачи имущества, экономический смысл конструкции, связь участников и конечный результат всей схемы. То есть если арбитражный суд в одном процессе решал вопрос о возврате имущества в конкурсную массу, но не исследовал отдельно действительность конкретных договоров между конкретными лицами, из этого не следует, что суд общей юрисдикции в ином процессе лишен обязанности самостоятельно проверить доводы о мнимости этих сделок.
Отсюда следует логичный вывод: совпадение объекта спора еще не означает совпадение предмета доказывания. Например, один суд мог установить, что имущество подлежит возврату в конкурсную массу как актив, выведенный из сферы возможного обращения взыскания; другой суд – рассматривать иной вопрос: были ли мнимыми договоры между продавцом и покупателем, возник ли реальный переход права и кто является титульным собственником с точки зрения гражданского права. Эти вопросы взаимосвязаны, но не тождественны. Попытка превратить решение по первому вопросу в автоматический ответ на второй означала бы лишение лиц, участвующих во втором процессе, права на полноценную судебную защиту в принципе.
Из данной позиции КС следует важный для кредиторов вывод: недостаточно добиться положительного решения суда по делу о банкротстве и считать, что правовая судьба спорного имущества предрешена. Если в цепочке отчуждений есть «слабое звено», если в соответствующем споре не привлечены все участники оборота, не исследована действительность договоров, не решен вопрос о мнимости либо притворности сделки и т. д., актив может вернуться в конкурсную массу лишь временно – до первого рассмотрения спора о действительности сделки по отчуждению такого актива.
Резюмируя, отмечу, что позиция Конституционного Суда, изложенная в Определении от 31 марта 2026 г. № 700-О, представляет собой не формальный отказ в передаче жалобы на рассмотрение, а служит скорее напоминанием о необходимости разграничения объекта спора и предмета доказывания. Преюдиция – это инструмент процессуальной экономии, а не способ преодолеть необходимость доказывания в судебном процессе. Она не должна превращаться в инструмент для переноса выводов из одного дела в другое без проверки того, кто участвовал в споре, что именно выступало предметом исследования и какие факты установлены. В делах о банкротстве это особенно важно, поскольку соблазн руководствоваться исключительно интересом, выраженным в пополнении конкурсной массы, как универсальной категорией крайне велик. Но категории права собственности, действительности сделки, мнимости волеизъявления – это все разные вопросы, поэтому сильная позиция кредитора строится не на требовании «безграничной» преюдиции, а на способности отдельно доказать каждый из этих элементов: принадлежность актива, порочность или действительность сделки и наличие оснований для возврата имущества.
