Резонансный приговор Щербинского районного суда г. Москвы от 13 апреля 2026 г. по делу З. не только поставил точку в многолетней истории преследования супруги осужденного, но и обнажил системные проблемы законодательства, в котором до сих пор не предусмотрен отдельный состав для навязчивого преследования. Пока законодатели спорят о формулировках, суды вынуждены собирать составы из «юридической мозаики».
З. – бывший муж моей доверительницы Ю. – признан виновным по совокупности преступлений и приговорен к восьми годам колонии строгого режима. В приговоре отражены 13 эпизодов дела: три случая угрозы убийством (ст. 119 УК РФ), четыре эпизода нарушения неприкосновенности частной жизни (ст. 137 УК), три факта незаконного оборота специальных технических средств для негласного получения информации (ст. 138.1 УК), умышленное повреждение имущества (ст. 167 УК), истязание (ст. 117 УК) и вымогательство в особо крупном размере (п. «б» ч. 3 ст. 163 УК). Суд освободил З. от наказания по части эпизодов в связи с истечением сроков давности уголовного преследования, однако квалификация сохранена в полном объеме.
Фабула дела трагична и, увы, типична. С 2021 по 2024 г. Ю. подвергалась систематическому преследованию: З. установил за ней тотальную слежку – GPS-трекеры на автомобиле, скрытые камеры в подъезде, круглосуточный мониторинг передвижений. Он врывался в квартиру, где проживала Ю., угрожал ножом, избивал, громил имущество. В частности, ущерб от погрома, совершенного в сентябре 2021 г., превысил 133 тыс. руб. Однако основной целью З. было принудить бывшую жену к передаче права собственности на квартиру стоимостью почти 9,85 млн руб.
Самая острая профессиональная проблема, которую выявил этот процесс, – отсутствие в российском законодательстве специальной нормы о сталкинге. Действия З. представляли собой классическое навязчивое преследование – систематическое, умышленное, направленное на подавление воли потерпевшей. Однако квалифицировать их одним составом было невозможно.
Правовая конструкция, которую пришлось выстраивать следствию и суду, напоминала «мозаику»: «складывание» разрозненных норм в единую криминальную картину. Угрозы убийством, порча имущества, слежка, вторжение в частную жизнь – каждое из этих действий по отдельности может не дотягивать до уголовно-правового порога, но в совокупности они создают атмосферу тотального террора. Суд, однако, нашел выход, указав в приговоре, что «все вышеперечисленные преступления ˂...˃ в своей совокупности образуют состав истязания – систематического причинения потерпевшей физических и психических страданий».
Это прецедентное решение – но прецедент, который, на мой взгляд, не должен заменять системную работу законодателя.
Полагаю, резонанс вокруг дела З. стал одним из катализаторов интереса законодателя к проблеме сталкинга. В частности, 31 марта в Госдуму внесен законопроект (№ 1192792-8), предусматривающий введение в КоАП РФ нового состава – «Преследование». Под навязчивым преследованием согласно законопроекту понимаются действия, направленные на систематическое нежелательное внимание к человеку против его воли: слежка, телефонные звонки, СМС-сообщения, угрозы, запугивания, в том числе с использованием сети «Интернет», призванные вызывать у жертвы психоэмоциональное напряжение, дискомфорт, страх или тревогу.
В декабре 2025 г. в Госдуму был внесен еще один законопроект о противодействии навязчивому преследованию – № 1107423-8. Его авторы отмечали, что действующее законодательство не содержит отдельный состав правонарушения в виде сталкинга, что делает жертв беззащитными. Законопроект был призван заполнить этот пробел и создать инструмент для защиты на ранних этапах преследования. Ключевым нововведением выступал охранный ордер – судебное решение, которое запрещает преследователю приближаться к жертве на определенное расстояние, контактировать с ней и совершать иные действия.
Однако в обеих законодательных инициативах содержится норма, которая вызывает у практикующих адвокатов серьезную тревогу: речь идет об исключении для супругов, а также лиц, совместно проживающих с потерпевшим.
В частности, законопроект № 1107423-8 предусматривал, что «преследователем не может быть признано лицо, являющееся супругом (супругой) лица, подвергнутого навязчивому преследованию, или собственником жилого помещения, в котором проживает такое лицо». Разработчики мотивируют это стремлением «снизить риск злоупотреблений нормой, в том числе в жилищных и семейных спорах». Впрочем, этот законопроект, как и его переработанная версия, отклонен.
При всем уважении к разработчикам поправок считаю эту позицию глубоко ошибочной. Дело З. – яркая иллюстрация того, почему данное исключение не только нецелесообразно, но и опасно.
Во-первых, именно бывшие супруги и партнеры составляют подавляющее большинство сталкеров. Семейно-бытовой конфликт – основная «питательная среда» для навязчивого преследования. Исключить из-под действия закона именно эту категорию – значит, обнулить его эффективность. В частности, в деле З. суд установил, что осужденный требовал передачи права на квартиру – это пример жилищного спора, который разработчики законопроекта предлагают вывести из-под действия нормы о сталкинге. Возникает резонный вопрос: если требования носят имущественный характер, они не могут быть преследованием?
Во-вторых, конструкция «супруг не может быть преследователем» также представляется спорной: достаточно заключить брак с жертвой, и любые последующие действия по слежке, запугиванию, навязчивому вниманию автоматически выводятся из-под правовой оценки. Именно эту логику – «я муж, я имею право» – использовал З. в начале преступной деятельности.
В-третьих, по статистике, до 60% всех случаев сталкинга совершаются интимными партнерами – бывшими или действующими. Игнорировать этот факт в законодательстве – значит, сознательно оставить без защиты самую уязвимую категорию потерпевших.
Председатель комитета Госдумы по труду, социальной политике и делам ветеранов Госдумы Ярослав Нилов в своих публичных выступлениях неоднократно подчеркивал, что «игнорирование или несвоевременная реакция на поступающие сигналы о преследовании на практике может обернуться реальным преступлением – с человеческими жертвами или тяжкими телесными повреждениями».
Но именно исключение для супругов создает, на мой взгляд, предпосылки для такого игнорирования.
Итоги уголовного дела в отношении З. содержат ряд важных выводов.
Первый – тактический. В отсутствие специальной нормы о сталкинге адвокатам, выступающим представителями потерпевших, представляется целесообразным использовать весь арсенал действующего законодательства: от ст. 117 УК (истязание) до ст. 137 и 138.1 Кодекса. Ключевое значение имеет системная фиксация каждого эпизода, поскольку совокупность доказательств позволяет доказать состав истязания.
Второй – стратегический. Считаю, что адвокатскому сообществу необходимо активнее включаться в обсуждение законодательных инициатив. Исключение для супругов, содержащееся в законопроектах в представленной редакции, представляется необходимым изъять либо как минимум заменить более гибкой конструкцией (например, «если действия не связаны с реализацией законных прав супруга»).
Третий – системный. Бездействие сотрудников правоохранительных органов на ранних стадиях, которое мы наблюдали в деле З. (свыше 40 заявлений, оставленных без адекватного реагирования), создает у преследователя чувство безнаказанности. Представляется, что введение административной ответственности за сталкинг могло бы предоставить правоохранительным органам инструмент раннего вмешательства, а жертвам – реальный механизм защиты.
В заключение добавлю, что приговор по делу З. показал: даже в условиях отсутствия специальной нормы судебная система способна дать адекватную оценку действиям сталкера. Однако полагаться только на судейское усмотрение и юридическую «эквилибристику» не стоит – закон должен быть ясным, а его защита – безусловной для всех категорий потерпевших, независимо от того, состоят они в браке с преследователем или нет.
