Разъяснение Совета Федеральной палаты адвокатов РФ от 1 июля 2025 г. 1 (далее – Разъяснение) зафиксировало важный для профессионального сообщества тезис: адвокат, оказывающий квалифицированную юридическую помощь, рассматривается как оператор персональных данных. Но этим выводом дискуссия о пределах и способах применения законодательства о персональных данных в адвокатской деятельности не исчерпывается. Напротив, после появления Разъяснения обозначилась необходимость более точного разграничения двух правовых режимов – режима персональных данных и режима адвокатской тайны.
Поводом к данной заметке послужила публикация Евгения Пантина «Адвокат как оператор персональных данных: новые вызовы и “старые” заблуждения». Автор приветствует Разъяснение, справедливо критикует сведение всей проблематики к сбору согласий и призывает сообщество к выработке единообразной практики. Однако центральный тезис статьи – о том, что законодательство о персональных данных и адвокатская тайна «не исключают, а взаимно дополняют друг друга», а соблюдение Федерального закона от 27 июля 2006 г. № 152-ФЗ «О персональных данных» следует рассматривать как еще один инструмент укрепления гарантий профессиональной тайны – вызывает принципиальные возражения.
Поясню свою точку зрения.
В полемике вокруг данной темы нередко сталкиваются две крайние позиции. Первая сводится к тому, что адвокатская тайна полностью вытесняет законодательство о персональных данных и делает его применение в адвокатской практике излишним. Вторая исходит из почти механического перенесения на адвоката всех стандартных требований, разработанных прежде всего для коммерческих и цифровых операторов массовых данных. Полагаю, каждая из этих позиций опирается на верные наблюдения, но ни одна не предлагает работоспособного решения, которое состоит в точном разграничении сфер действия двух режимов.
Ценность адвокатской тайны для адвокатского сообщества заключается не только в том, что она охраняет конфиденциальность определенного массива сведений. Адвокатская тайна является одной из ключевых гарантий в отношениях между адвокатом и доверителем, без которой невозможна реализация конституционного права на получение квалифицированной юридической помощи. Именно поэтому адвокатура заинтересована не в формальном приспособлении этого института к любой внешней регламентации, а в сохранении собственного нормативного ядра и самостоятельного значения адвокатской тайны.
Отсюда следует более общий тезис. Попытки регламентировать внутренние механизмы обращения адвоката с информацией исключительно с помощью инструментов законодательства о персональных данных неизбежно сталкиваются с риском размывания профессиональной тайны. Закон о персональных данных охватывает любые действия с такими данными: сбор, систематизацию, хранение, использование, передачу, удаление, уничтожение и иные операции (п. 3 ст. 3), рассматривая сведения о лице как элементы информационного оборота. Показательно, что большинство названных операций Закон не раскрывает: отдельные определения даны лишь распространению, предоставлению, блокированию, обезличиванию и уничтожению персональных данных, тогда как сбор, систематизация, хранение и использование лишь названы в открытом перечне. Столь широкая и незавершенная конструкция создает почву для экспансивного толкования закона, при котором под обработку персональных данных может быть подведено практически любое действие адвоката со сведениями о доверителе. Адвокатская тайна, напротив, защищает не просто данные как объект обработки, а доверительное профессиональное общение и все сведения, связанные с оказанием квалифицированной юридической помощи. Эти режимы пересекаются, но не совпадают по предмету, целям и юридической логике.
Именно в этом пункте спор относительно позиции, изложенной в публикации Евгения Пантина, приобретает практический характер. Автор исходит из того, что режим персональных данных лишь дополняет адвокатскую тайну, в связи с чем безопасен для нее: принцип минимизации сведений, ограничение доступа, установление сроков хранения и иные механизмы Закона о персональных данных, по его мнению, преследуют те же цели, ради которых существует профессиональная тайна. На уровне отдельных технических приемов это верно. Однако нормативные последствия такого подхода значительно шире. Инструменты Закона о персональных данных не существуют сами по себе – вместе с ними приходят уведомления регулятора, документирование целей и оснований обработки и т. д. Если режим персональных данных начинает восприниматься как универсальная «рамка», а адвокатская тайна – как частный случай конфиденциальной информации внутри этой «рамки», происходит незаметная, но существенная подмена понятий.
Однако данным вопросом дискуссия не исчерпывается. Обсуждение законодательства о персональных данных в адвокатской деятельности давно развернулось на страницах «АГ», поэтому далее обращусь также к публикациям Александра Партина, Татьяны Стрижовой и Дмитрия Загайнова.
Александр Партин, в частности, прямо ставит 2 вопрос о недопустимости описанной подмены понятий. Автор обоснованно обращает внимание на публично-правовую природу адвокатской деятельности, на то, что цели обработки сведений в рамках оказания квалифицированной юридической помощи не конструируются произвольно адвокатом, а предопределяются Конституцией РФ и Законом об адвокатуре. В этом смысле адвокат действительно не похож на обычного оператора персональных данных, свободно формирующего собственные коммерческие или организационные цели обработки информации. Заслуживает поддержки и другой аргумент: сведения, полученные адвокатом в связи с оказанием юридической помощи, уже охватываются более строгим профессиональным режимом охраны.
Если адвокатская тайна предполагает повышенный стандарт конфиденциальности, специальные гарантии независимости адвоката, ограничения доступа к материалам адвокатского досье и особую дисциплинарно-этическую ответственность, представляется, что смешение этого режима с универсальными правилами обработки данных требует особой осторожности. В противном случае специальные гарантии могут восприниматься как производные от общего режима, хотя по существу они самостоятельны: их назначение – защита доверия, а не упорядочение информационного оборота, поэтому они не могут выводиться из формальных правил обработки данных. Итоговый вывод автора о полном выведении адвокатской деятельности из-под действия Закона о персональных данных представляется излишне радикальным: он возвращает дискуссию к первой из названных ранее крайностей.
Думаю, нельзя не согласиться с Евгением Пантиным в том, что сохранность тайны складывается из ежедневной работы с информацией: из того, где хранятся документы, кто имеет к ним доступ и как они передаются. Повседневная информационная дисциплина нужна адвокатуре. Вопрос в источнике этой дисциплины. Коллега, в частности, предлагает черпать ее из механизмов законодательства о персональных данных. Между тем дисциплина, выстроенная по логике регулятора, воспроизводит и его систему координат: отчетность, проверяемость, нередко приоритет формы над существом. В свою очередь, дисциплина, выстроенная вокруг адвокатской тайны, отвечает на другой вопрос – не как доказать регулятору соблюдение процедур, а как не допустить утраты доверенной информации. Внешне эти подходы схожи, по существу – противоположны.
Более обоснованной представляется позиция, на которую указала Татьяна Стрижова 3: адвокат и особенно адвокатское образование в современной цифровой среде участвуют во множестве процессов, выходящих за пределы классической модели конфиденциального общения с доверителем. Сайт адвокатского образования, формы обратной связи, участие в рейтингах, кадровые вопросы, электронный документооборот, взаимодействие с подрядчиками и сервисами хранения данных образуют самостоятельные контуры обработки информации, которые не исчерпываются институтом адвокатской тайны.
В связи с этим продуктивная полемика, полагаю, не должна строиться по модели выбора между двумя взаимоисключающими тезисами: либо адвокатская тайна, либо персональные данные. Более точным представляется иной подход. Следует различать собственно адвокатскую деятельность, в рамках которой приоритетное и определяющее значение имеет режим адвокатской тайны, и сопутствующую организационную, кадровую, маркетинговую, цифровую и административную деятельность адвокатских образований, в которой законодательство о персональных данных действует в полном объеме. Такая дифференциация позволяет избежать как отрицания закона, так и неоправданного подчинения профессиональной тайны внешнему по отношению к ней регуляторному механизму.
Содержательно важен и вопрос о правах субъекта персональных данных применительно к материалам адвокатского досье. Если буквально перенести на сферу адвокатской деятельности представление о том, что субъект данных вправе в любой момент требовать удаления сведений, блокирования документов или прекращения обработки без надлежащего учета природы адвокатской тайны и публичной функции адвокатуры, легко прийти к разрушительным практическим последствиям. Смоделируем пример. Доверитель может потребовать уничтожения персональных данных, фактически добиваясь уничтожения документов из адвокатского досье, а затем обратиться в дисциплинарные органы адвокатской палаты с жалобой на адвоката. В такой ситуации адвокат окажется лишен возможности полноценно защищаться по жалобе только потому, что значимые документы были ранее уничтожены под давлением универсально понятого режима персональных данных. Аналогичные проблемы могут возникать при рассмотрении в суде дел по искам бывшего доверителя к адвокату или при оспаривании соглашений в делах о банкротстве бывшего доверителя.
Подобные примеры не являются теоретической гипотезой, оторванной от профессиональной реальности. Мой опыт работы в квалификационной комиссии показывает, что дисциплинарное производство во многом опирается на документы, переписку, процессуальные материалы и иные сведения, входящие в адвокатское производство. Следовательно, вопрос хранения, сохранности и допустимом уничтожении таких материалов не может решаться исключительно через абстрактную модель прав субъекта персональных данных. Здесь первичное значение имеет обеспечение возможности адвоката подтверждать добросовестность своего поведения перед органами профессионального самоуправления или в суде.
Показателен также международный опыт. В английском праве институт legal professional privilege (правовая профессиональная привилегия, аналог адвокатской тайны) и client confidentiality (обязанность соблюдения конфиденциальности по отношению к доверителю) не устраняются законодательством о защите данных, а, напротив, прямо учитываются как специальные основания для ограничения отдельных обязанностей по раскрытию информации и отдельных прав субъекта данных. При этом такие исключения действуют точечно и не выводят деятельность юристов из-под законодательства о защите данных в целом. Это означает, что право на доступ к персональным данным не может реализовываться таким образом, чтобы разрушить конфиденциальность профессионального общения адвоката и доверителя. Английская модель демонстрирует не поглощение адвокатской тайны режимом персональных данных, а признание ее значения при определении границ применения этого режима.
Английский законодатель не ограничился общими оговорками, а назвал профессиональную привилегию юриста в тексте закона. В частности, п. 19 Приложения 2 к Закону о защите данных 2018 г. (Data Protection Act 2018 4) установлено, что перечисленные положения GDPR не применяются к персональным данным, состоящим из информации, в отношении которой в судебном разбирательстве может быть заявлена правовая профессиональная привилегия либо в отношении которой профессиональный юридический советник несет обязанность сохранения конфиденциальности перед доверителем. Изъятие сформулировано не как результат толкования общих норм, а как прямое законодательное решение: там, где действует профессиональная тайна, ряд обязанностей и прав, предусмотренных законодательством о защите данных, включая право субъекта на доступ к своим данным, не подлежат применению. Действует это изъятие точечно – только в отношении конкретных сведений, покрытых привилегией или обязанностью конфиденциальности.
Отечественный Закон о персональных данных подобной нормы не содержит: в его оговорках о правах третьих лиц адвокатская тайна не упомянута, ее соотношение с режимом персональных данных остается дискуссионным, и каждый адвокат вынужден определять границы двух режимов самостоятельно – с риском в любой момент оказаться нарушителем либо закона, либо Кодекса профессиональной этики адвоката.
Сходный с английским подход наблюдается и в германской практике. Права субъекта данных в отношениях с адвокатом там в принципе признаются, но при этом ограничиваются профессиональной обязанностью хранить тайну и специальными правилами ведения и хранения адвокатских досье. В частности, требование об удалении данных не действует автоматически, если сохранение материалов обусловлено профессиональными обязанностями адвоката 5. Таким образом, даже в юрисдикциях с давней традицией защиты персональных данных право не исходит из презумпции приоритета требований субъекта над институтом профессиональной конфиденциальности.
Международный опыт важен не потому, что предлагает готовую универсальную модель для российского регулирования. Его значение в другом: он показывает, что зарубежные правопорядки не склонны смешивать режим защиты данных и режим профессиональной тайны до степени их фактической неразличимости. Напротив, в таких системах законодательство о персональных данных применяется с оговорками и исключениями, вытекающими из особого статуса адвокатской профессии. Примечательно, что такая логика заложена в основу европейской модели защиты данных. Конвенция Совета Европы 1981 г. ETS № 108 6, послужившая ориентиром при разработке Закона о персональных данных, в ст. 9 допускает отступление от принципов обработки и от всего набора прав субъекта данных, когда это необходимо в демократическом обществе для защиты прав и свобод других лиц. Российский закон воспринял эту идею фрагментарно: оговорки о правах третьих лиц увязаны в нем с отдельными правомочиями субъекта (п. 4 ч. 8 ст. 14 Закона о персональных данных), а профессиональная тайна ни в одной из них не названа. Этот пробел – еще один довод в пользу того, что место адвокатской тайны в системе оборота персональных данных должно быть определено специально, а не выводиться из общих норм путем толкования.
Из этого не следует, что адвокатскому сообществу достаточно ссылаться на особый характер своей деятельности и отвергать любую регламентацию. Напротив, именно потому, что адвокатская тайна является ключевой профессиональной ценностью, адвокатура, на мой взгляд, должна самостоятельно и более детально вырабатывать стандарты ее сохранения. Чем менее детализированы внутренние профессиональные правила, тем выше риск того, что образовавшийся регуляторный вакуум будет восполняться внешним административным регулированием, не учитывающим в полной мере специфику адвокатской профессии. Показательно, что Евгений Пантин также посчитал необходимой подготовку Федеральной палатой адвокатов модельных документов – и в этой части наши позиции сближаются. Расхождение остается в векторе: автор видит в таких документах способ организовать обработку персональных данных по образцу, согласованному с Роскомнадзором, тогда как, на мой взгляд, корпоративные стандарты должны выводиться из института адвокатской тайны и лишь учитывать законодательство о персональных данных. Предлагаемый Евгением Пантиным диалог с регулятором требует особой скрупулезности, учитывая принцип независимости адвокатуры.
В связи с этим в центре внимания должен находиться вопрос не о том, как механически подчинить адвокатскую деятельность общим процедурам законодательства о персональных данных, а о том, какие собственные корпоративные стандарты необходимы для сохранения адвокатской тайны в цифровую эпоху. Речь может идти о единых подходах к хранению электронного досье, правилах использования облачных сервисов и мессенджеров, стандартах уничтожения документов, алгоритмах поведения при запросах госорганов и регулятора, а также о специальных гарантиях сохранности информации в дисциплинарных процедурах.
В этом отношении заслуживают внимания и наблюдения Дмитрия Загайнова 7, показывающие, насколько легко данные, раскрытые в рамках судебного процесса, становятся источником новых рисков для адвоката за пределами собственно процессуальной функции. Его личный опыт демонстрирует, что даже там, где обработка персональных данных в связи с участием в судопроизводстве имеет законное основание, последующее распространение таких сведений может быть истолковано как самостоятельное нарушение. Этот пример дополнительно подтверждает: адвокатуре необходимы не только общие ссылки на закон, но и собственные профессиональные правила обращения с конфиденциальной информацией.
Разъяснение Совета ФПА 2025 г. в этом смысле следует воспринимать не как финальную точку, а как начало более содержательной работы. Оно справедливо признает возможность обработки адвокатом персональных данных доверителя и иных участников процесса без их согласия в связи с оказанием квалифицированной юридической помощи, а также указывает на необходимость неукоснительного соблюдения адвокатской тайны при взаимодействии с уполномоченным органом. Следующим шагом, как представляется, должно быть развитие внутрикорпоративного регулирования – в противном случае есть риск «растворения» адвокатской тайны в универсальных категориях законодательства о персональных данных.
Резюмируя, подчеркну, что предмет дискуссии состоит не в отрицании значимости законодательства о персональных данных. Речь идет о защите важнейшего для адвокатуры института от избыточного нормативного поглощения. Персональные данные и адвокатская тайна – два различных правовых режима, имеющих общее поле применения, но при этом разные цели, объем гарантий и юридические последствия. Сохранение доверия к адвокатуре требует не смешения этих режимов, а их аккуратного разграничения при признании того, что в ядре адвокатской деятельности именно адвокатская тайна должна сохранять определяющее значение.
Основной задачей на этом пути мне представляется восполнение пробела в правовом регулировании. Пока адвокатская тайна не упомянута в Законе о персональных данных, деятельность адвоката подпадает под общий порядок защиты персональных данных, рассчитанный на типового оператора. Необходимо создать специальное регулирование, при котором сведения, подпадающие под действие адвокатской тайны, будут выведены из-под действия отдельных общих правил.
Разъяснение Совета ФПА обозначило отправную точку. Основная работа еще впереди.
1 Разъяснение Совета Федеральной палаты адвокатов РФ по вопросу исполнения адвокатами законодательства о персональных данных (утверждено Решением Совета ФПА от 1 июля 2025 г., протокол № 3).
2 Партин А. Специфика обработки адвокатами персональных данных // «АГ». 2026. № 3 (452).
3 Стрижова Т. Требования Закона о персональных данных не являются избыточными // «АГ». 2025. № 3 (428).
4 Data Protection Act 2018 (Закон Соединенного Королевства о защите данных 2018 г.), Приложение 2, ч. 4, п. 19.
5 Bundesrechtsanwaltsordnung (Федеральное положение об адвокатуре ФРГ), § 43a, § 50.
6 Конвенция Совета Европы о защите физических лиц при автоматизированной обработке персональных данных (ETS № 108, Страсбург, 28 января 1981 г.).
7 Загайнов Д. Риски адвоката: персональные данные // «АГ». 2026. № 3 (452).
