Доверяй, но проверяй

В марте 1754 г. Академия наук, искусств и изящной словесности Дижона объявила конкурс сочинений на тему «Каково происхождение неравенства между людьми и допускается ли оно естественным законом?» Для этого конкурса Жан-Жак Руссо написал «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми». Если внимательно прочитать формулировку конкурсной темы с позиции практикующего юриста, в ней можно усмотреть изъян – вопрос содержит пресуппозицию, поскольку исходит из того, что когда-то люди были равны, а затем равенство нарушилось. Адвокаты заметили бы, что в уголовном процессе такой вопрос могут посчитать наводящим и председательствующий обязан его отклонить, и были бы правы.

Однако данное наблюдение принадлежит не юристам, а антропологу Дэвиду Греберу и археологу Дэвиду Уэнгроу, авторам книги «Заря всего. Новая история человечества». Д. Гребер умер в 2020 г., спустя три недели после завершения рукописи, над которой соавторы работали более 10 лет, а в 2024 г. книга вышла в русскоязычном переводе. Формально речь в ней идет о древних поселениях и первых городах, однако, по сути, авторы, в частности, спорят со схемами, на которых построен учебный раздел о происхождении государства и права. Любопытна и история замысла: авторы хотели понять, как археологические открытия последних 30 лет меняют представления о ранней истории, и были уверены, что такую работу кто-то уже проделал. Однако обобщающих трудов – например, о ранних городах без вертикали власти, – не нашлось, и авторы столкнулись, по их выражению, с «изобилием отсутствия».

Объясню, почему юрист-практик взялся писать о книге по археологии и рекомендовать ее коллегам. Для меня юриспруденция в значительной мере искусство, и я неоднократно убеждался, что исход дела зачастую зависит от умения мыслить системно, а также от общей эрудиции. Нередко, чтобы взглянуть на проблему под другим углом, требуется «насмотренность» в смежных отраслях права. Пример с наводящим вопросом вдохновлен уголовным процессом, а цивилист может встретить тот же прием в вопросах, которые оппонент, к примеру, предлагает поставить перед экспертом – стоит спросить эксперта о стоимости устранения недостатков, допущенных подрядчиком, и вина последнего из предмета исследования трансформируется в исходную предпосылку.

Очевидно, что юриспруденция не существует в вакууме. Ее представления о государстве и собственности сложились под влиянием философии, экономики и истории, и когда эти науки пересматривают свои парадигмы, юристу, думается, полезно об этом знать. При этом опыт авторов показывает, что одного знания мало – наука в целом консервативна, а предрассудки, на которых держатся теории, сами собой не пересматриваются. Поэтому сегодня, когда открытия следуют одно за другим, недостаточно просто быть активным и откликаться на перемены, – важно быть проактивным и искать их самому, иначе, перефразируя Льюиса Кэрролла, можно бежать со всех ног и все равно остаться на том же месте.

Итак, начну с Гоббса и Руссо. В «Левиафане» Томас Гоббс описал естественное состояние как войну всех против всех, преодолеть которую способна лишь абсолютная суверенная власть. Руссо, напротив, полагал, что человек от природы свободен и утрачивает свободу вместе с появлением собственности и гражданского правления, призванного ее охранять: «Все бросились навстречу своим цепям, полагая, что обеспечивают себе свободу». Со студенческой скамьи мы привыкли видеть в обоих родоначальников договорной теории, а их построения воспринимать как описание, пусть и спорное, реального исторического процесса. Гребер и Уэнгроу напоминают, что ни Гоббс, ни Руссо на это не претендовали. Руссо прямо предупреждал, что его изыскания следует принимать не за исторические истины, а за гипотетические и условные рассуждения.

Юристу такой сюжет знаком. Например, сторона спора указывает, что нечто произошло «по всей видимости», в следующей жалобе это уже «очевидно», а спустя несколько инстанций то же утверждение фигурирует в мотивировочной части как установленное обстоятельство. Повторение создает ощущение достоверности, но доказательством от этого не становится. Нечто подобное, по мнению авторов, произошло с мысленными экспериментами философов XVII–XVIII вв., которые со временем превратились в «предрассудки, наряженные в факты или даже в законы истории».

Почему дижонские академики задались таким вопросом? Авторы ищут ответ в неочевидном месте: за океаном, в спорах европейцев с индейскими политиками конца XVII в., центральной фигурой которых выступал Кондиаронк – государственный деятель конфедерации вендатов, оратор и дипломат, один из творцов Великого Монреальского мира 1701 г. В 1703 г. барон Лаонтан издал «Диалоги» с ним. Их долго считали фантазией Лаонтана, но авторы полагают, что за ними стоят реальные беседы с Кондиаронком.

С юридической точки зрения особый интерес представляет диалог о законах. На довод Лаонтана о том, что без наказания злодеев убийства и грабежи распространились бы повсюду, Кондиаронк ответил: «Вы заметили, что у нас нет судей. Почему? Потому что мы никогда не судимся друг с другом. А почему мы не судимся? Потому что мы решили не принимать и не использовать денег ˂...˃ Мы твердо намерены не иметь законов, ведь с тех пор, как стоит мир, наши предки прекрасно жили без них». Авторы оговариваются, что правопорядок у вендатов, безусловно, был, а под «законами» Кондиаронк понимал законы карательные. Корень изъянов французского правосудия – от лжесвидетельства до пыток – он видит в деньгах и разделении на «мое» и «твое».

В 1751 г. двадцатитрехлетний Анн Робер Жак Тюрго написал отзыв на роман мадам де Графиньи «Письма перуанки», в котором критикуются французские порядки. Тюрго считал свободу и равенство «дикарей» признаком бедности, а неравенство – неизбежной ценой общего процветания. Вскоре он выделил четыре стадии развития общества: охотники, пастухи, земледельцы и торговая цивилизация. Спустя несколько лет схема появилась в лекциях его единомышленника Адама Смита, причем в лекциях по юриспруденции, где каждой стадии хозяйства соответствовали свой тип собственности и своя форма правления. Вывод Смит сформулировал категорично: «Пока нет собственности, не может быть и правительства, сама цель которого – обеспечить сохранность богатства и защитить богатых от бедных»¹. Через работы Льюиса Генри Моргана и Фридриха Энгельса² цепочка «излишек, частная собственность, классы, государство, право» перешла в советские, а затем и в российские учебники как материалистическая теория.

По версии Гребера и Уэнгроу, стадиальная теория появилась как прямая защитная реакция на силу индейской критики, а не как самостоятельное открытие. Свободу вендатов переописали как признак недоразвитости, а самих вендатов поместили на нижнюю ступень лестницы, откуда их мнение могло не учитываться. В этом смысле книга видится иллюстрацией того, как неакадемическое, по сути, рассуждение из отзыва на роман со временем превратилось в аксиому, а та, в свою очередь, стала фундаментом правовой парадигмы в вопросе о происхождении государства. Для юриста здесь важным представляется и другое – стадиальная схема незаметно соединила два разных вопроса, а именно: откуда институт взялся и почему он должен существовать сегодня. Смит отвечал на первый, но его тезис долго работал как ответ на второй, ведь если собственность и неравенство появляются на определенной «ступени», спорить с ними – все равно что спорить с возрастом.

Стадиальная схема при этом не осталась кабинетной теорией и имела прикладные юридические последствия.

В 1690 г. Джон Локк вывел право собственности из труда, вложенного в обработку земли. Его последователи заключили, что земля охотников и собирателей пустует, а коренные жители, пытающиеся ее защитить, нарушают естественный закон. На этой логике держалась доктрина terra nullius («ничейной земли»). В Австралии ее отверг лишь Высокий суд в решении от 3 июня 1992 г. по делу «Мабо против Квинсленда», признав исконный титул коренных народов частью общего права³. Экономическая «стадия» более двух столетий служила юридическим основанием для отказа в праве на землю.

Удивительно, но археологический материал в эту «лестницу» укладывается плохо. На Ближнем Востоке от первых посевов диких злаков до их окончательного одомашнивания прошло около трех тысячелетий – то есть, как замечают авторы, примерно столько же, сколько отделяет нас от Троянской войны, – срок слишком долгий, чтобы называться аграрной революцией. Теотиуакан около 300 г. н.э. прекратил строить пирамиды и, по реконструкции авторов, направил ресурсы на благоустроенное жилье для большинства своих жителей (примерно 100 тыс. человек).

Антрополог Роберт Лоуи описал, как племена Великих равнин на время охоты на бизонов назначали полицию, которая конфисковывала тайно добытую дичь, порола нарушителя, уничтожала его имущество, а при сопротивлении могла и убить. После охоты она распускалась. По словам Лоуи, которого цитируют авторы, «та же самая организация, которая в деле об убийстве ограничивалась моральным увещеванием, во время охоты на бизонов превращалась в неумолимый государственный орган».

Разумеется, у книги есть критики. Философ Кваме Энтони Аппиа в рецензии для The New York Review of Books указал, что по Теотиуакану среди специалистов единства нет, а выводы авторов счел скорее возможностями, чем вероятностями. Этнолог Ольга Артемова заметила, что археологи нередко «принимают отсутствие свидетельств о сложившемся неравенстве за свидетельства о равенстве», и по такой логике «любые развалины солдатской казармы продемонстрируют нам образец эгалитарных отношений»⁴. По существу, это спор о стандарте доказывания, и в нем юрист, на мой взгляд, скорее поддержит критиков. Отсутствие доказательств факта еще не доказывает обратного.

Однако ту же мерку можно приложить и к классической схеме. Лестница «охотники, пастухи, земледельцы, торговцы» была построена не на раскопках, а на мысленных экспериментах и на письме молодого Тюрго к романистке. Поэтому я бы разделил два утверждения, которые в спорах о книге нередко смешивают. То, что классическая «лестница» не доказана, считаю убедительно показанным. Доказана ли предложенная авторами картина «городов без царей», – вопрос другой, и здесь я скорее на стороне критиков. Но юристу достаточно и первого; полагаю, именно в этом ценность книги. Она не отрицает государство, но снимает с привычной цепочки «земледелие, собственность, государство, право» печать неизбежности. Довод «так сложилось исторически», который можно встретить в том числе в процессуальных документах, думается, нуждается в такой же проверке, как любое другое утверждение о факте.

Есть у книги и ценность, выходящая за пределы юриспруденции. Она ставит под сомнение детерминистский взгляд на историю, будто человечество движется по заранее проложенным рельсам, и задает вектор вариативности, поскольку развилок в прошлом было больше, чем принято думать, а значит, их немало и в настоящее время. В связи с этим описанные в ней примеры полезны не только юристам. Представляется уместным вспомнить Альбера Камю, которого принято относить к экзистенциалистам, хотя он сторонился этого «ярлыка». В «Бунтующем человеке» он спорил с верой в историю, которая будто бы сама знает, куда идет, и выводил из несогласия одного человека общее: «Я бунтую, следовательно, мы существуем». Ценна та литература, после которой у читателя появляются не только ответы, но и новые вопросы, ведь активность и вовлеченность отдельного человека способны влиять на развитие общества. История Кондиаронка, чьи доводы через «Диалоги» Лаонтана вошли в европейскую мысль, – хороший тому пример.

Резюмируя, отмечу, что вопрос дижонских академиков Гребер и Уэнгроу предлагают заменить другим, а именно – каким образом люди «застряли» в одной из многих возможных форм общественного устройства. Практический вывод из книги, на мой взгляд, умещается в поговорку, вынесенную в заголовок. Устоявшейся схеме можно доверять, но прежде чем строить на ней позицию, стоит проверить, из чего выведена «закономерность» и не предопределяет ли вопрос ответ на него.