Верховный Суд РФ опубликовал Определение СКЭС от 11 июля 2025 г. № 306-ЭС24-23083 (2) по делу № А72-19547/2022, в котором разъяснил правовой статус активов предприятия-банкрота, на которые налоговым органом был наложен арест.
В деле о банкротстве ООО «Производственная фирма «Инзенский деревоперерабатывающий завод» ВС рассмотрел значимый для всего коммерческого оборота вопрос о том, получает ли налоговый орган статус залогового кредитора, и самое основное – залоговый приоритет, когда основанием для возникновения залога послужило решение налогового органа.
Отмечу, что Верховный Суд последовательно проводит логику, согласно которой «арестный залог» не предоставляет залогового приоритета – будь то решение налогового органа как в деле № А72-19547/2022 или арест имущества должника в уголовном процессе (Определение СКЭС от 24 октября 2024 г. № 302-ЭС23-10298 (2) по делу № А33-18794/2021). Представляется, что для правопорядка катастрофические последствия имел бы вывод о наделении налогового органа таким приоритетом без учета устойчивой практики, сформированной ВС ранее. Такая ошибка допущена не была, что само по себе ценно.
Обращаясь к существу Определения, стоит всецело поддержать позицию ВС об устранении залогового приоритета налогового органа в банкротстве, основанием которого выступает решение последнего об аресте активов должника. Иной подход приводил бы к нарушению принципа пропорционального распределения активов между кредиторами одной очереди, позволяя отдельному лицу, имеющему требование к должнику, получить приоритет только за счет того, что это лицо в одностороннем порядке вынесло решение об аресте имущества должника. В результате при любом банкротстве налоговый орган очевидно пытался бы получить такой приоритет и, – учитывая распространенную ситуацию, когда активов в банкротстве на всех не хватает, – с высокой вероятностью был бы «первым среди равных».
Также важным для практики представляется изложенный в Определении вывод о том, что смысл залога в банкротстве сводится к приоритету. Однако необходимо разделять залог, который в частном праве рассматривается как способ обеспечения исполнения обязательств, и «арестный залог» – особый механизм, направленный на реализацию акта публичного органа (как особый порядок взыскания). Приоритет должен быть свойствен именно залогу в частном праве. Для этого вывода существуют экономические аргументы в виде развития коммерческого оборота и удешевления стоимости кредита. Отсюда отступление от принципов равенства и пропорциональности представляется оправданным.
Кроме того, ценными для правоприменительной практики являются разъяснения Верховного Суда о том, что с даты принятия арбитражным судом решения о признании должника банкротом и открытии конкурсного производства снимаются ранее наложенные на имущество аресты. Так, поскольку имущество удалось сохранить и оно вошло в конкурсную массу, его дальнейшее сохранение уже находится в сфере банкротного права и банкротных механизмов. Таким образом, налоговое законодательство, как и законодательство об исполнительном производстве, не могут иметь приоритет над специальным законодательством – Законом о банкротстве.
Аргумент, основанный на том, что п. 5 ст. 334 ГК РФ наделяет лиц, в чьих интересах был наложен запрет на распоряжение имуществом, правами и обязанностями залогодержателя, не позволяет прийти к выводу, что указанное положение действует и в банкротстве. В связи с этим представляется справедливым замечание Сергея Будылина о «небрежности» формулировок названной нормы Кодекса. В частности, в данной норме прямо не говорится, что возникает залог в силу закона, в то время как лицо наделяется правами и обязанностями залогодержателя.
Представляется, что указанная формулировка уместна для регулирования общегражданских отношений, но ошибочно полагать, что п. 5 ст. 334 ГК устанавливает особый вид залога в силу закона, который к тому же наделяет лицо залоговым приоритетом в банкротстве. Артем Карапетов в 2017 г. верно обращал внимание, что общие положения о залоге едва ли применимы к арестному залогу (в качестве примера приводится абсурдная в таком случае обязанность по страхованию предмета залога). Аналогичны, например, положения о непосессорном залоге (п. 1 ст. 338 ГК); о грубом нарушении залогодержателем обязанностей (п. 3 ст. 343 ГК); о праве залогодателя на извлечение доходов от залога (п. 1 ст. 346 ГК) – думаю, сложно представить, чтобы арестованные денежные средства залогодатель внес в качестве вклада в банк, чтобы получать процент.
Из этого следует вывод, что норма п. 5 ст. 334 ГК далеко не все права залогового кредитора позволяет предоставить лицу при арестном залоге – залоговый приоритет не должен быть исключением, из указанной нормы Кодекса он не следует и должен, на мой взгляд, обсуждаться отдельно и предметно.
Ценной и последовательной представляется линия рассуждения Верховного Суда о том, что п. 5 ст. 334 ГК является универсальным для всех видов ареста, а положения НК РФ, которые налоговый орган рассматривал в качестве отличного от п. 5 ст. 334 ГК вида ареста, в данном случае неприменимы. Признание приоритета налогового органа на основании специального регулирования без приоритета для других арестов разрушало бы логику регулирования, нарушая идею равенства в отсутствие предпосылок к этому.
Таким образом, позиция Верховного Суда об отказе налоговому органу в залоговом приоритете на основании «арестного залога» заслуживает поддержки. Применение п. 5 ст. 334 ГК в банкротных делах без учета специфики конкурсного процесса привело бы к нарушению принципа пропорционального удовлетворения требований кредиторов. «Арестный залог» следует рассматривать как особый публично-правовой механизм, не порождающий залоговых преимуществ в банкротстве. ВС обоснованно предотвратил дисбаланс в системе распределения конкурсной массы – данный подход соответствует целям банкротного права и обеспечивает справедливый режим удовлетворения требований кредиторов.
