Как ранее писала «АГ», Пленум Верховного Суда РФ опубликовал Постановление от 21 мая 2026 г. № 16 (далее – Постановление Пленума ВС № 16), которым внесены изменения в Постановление от 10 июня 2010 г. № 12 «О судебной практике рассмотрения уголовных дел об организации преступного сообщества (преступной организации) или участии в нем (ней) и о занятии высшего положения в преступной иерархии». Изменения коснулись ключевых вопросов применения ст. 210.1 УК РФ («Занятие высшего положения в преступной иерархии»).
Для адвокатов, практикующих в сфере уголовной защиты, эти разъяснения имеют принципиальное значение: они смещают акцент с характеристики личности на доказывание конкретных действий, обусловленных таким положением.
Статус или действие: в чем заключалась основная проблема ст. 210.1 УК
Внесение ст. 210.1 в Уголовный кодекс в 2019 г. породило фундаментальный вопрос: что именно образует состав преступления – факт занятия лицом неформального высшего положения в криминальной среде либо реализация функций, обусловленных таким положением? Конструкция нормы внешне формулирует деяние как «занятие высшего положения», что в сочетании с традиционным для уголовного права принципом ответственности за деяние создавало методологическое напряжение.
Уголовное право не наказывает за состояние, репутацию, образ жизни или принадлежность к определенной социальной группе. Оно оценивает поведение – действие или бездействие, образующее общественно опасное посягательство. Распространение криминальной репутации, наличие прозвища, факт «коронации» в кругу третьих лиц, татуировки с символикой – все это сведения, которые могут быть значимы для оперативной характеристики личности, но сами по себе не могут заменить установленных уголовным законом признаков состава преступления.
Особенность ст. 210.1 УК заключается в том, что в правоприменении происходит смешение трех принципиально разных подходов: криминологического описания личности, оперативной информации о неформальной структуре уголовно-преступной среды и уголовно-правовой квалификации. Для оперативной работы информация о «статусе», «коронации», татуировках, мнении других участников среды может иметь самостоятельное значение. Однако для обвинительного приговора необходимо иное: допустимые, относимые и проверенные доказательства того, какие именно действия лицо совершало, реализуя предполагаемое высшее положение.
Когда предмет доказывания смещается к криминальной репутации
Приведу пример из собственной адвокатской практики. Подзащитный А. обвинялся по ст. 210.1 УК. По версии следствия, А. с 2008 г. занимал высшее положение в преступной иерархии и в период с момента введения уголовной ответственности по апрель 2019 г. и далее по октябрь 2020 г. реализовывал функции, обусловленные таким положением.
Анализ доказательственной базы по делу А. показателен в том смысле, что он демонстрирует, как строится обвинение по ст. 210.1 УК. В его основу были положены: показания сотрудников оперативных подразделений о криминальной репутации А.; показания засекреченных свидетелей, восприятие которыми А. как лица с криминальным статусом подтверждало, по версии обвинения, факт занятия им положения; сведения интернет-ресурса; «прогон», предположительно изготовленный другим лицом; татуировки на теле подзащитного и криминалистическая экспертиза их смыслового значения; аудиозаписи разговора с другим лицом, в отношении которого имелась оперативная информация о криминальном статусе; лингвистические заключения о том, что А. в разговоре относит себя к группе «воры», используя местоимения «мы» и «нас»; информация о нарушениях режима содержания.
В ходе защиты А. я обращал внимание суда на ряд принципиальных вопросов, которые в совокупности касались именно предмета доказывания.
Во-первых, значительная часть инкриминируемых подзащитному обстоятельств относилась к периоду до 12 апреля 2019 г. – т.е. до вступления в силу Федерального закона от 1 апреля 2019 г. № 46-ФЗ, которым УК был дополнен ст. 210.1. Защита настаивала на том, что положения уголовного закона, ухудшающие положение лица, не имеют обратной силы и события, предшествовавшие криминализации деяния, не могут вменяться в качестве деяния по ст. 210.1 УК.
Во-вторых, в законодательстве и правоприменительной практике отсутствует процедура, в рамках которой лицо могло бы формально и удостоверяемо отказаться от статуса, который ему приписывает оперативная информация. В связи с этим конструкция «лицо не отказалось от статуса» имеет ограниченную правовую ценность: отсутствие формального механизма отказа не может превращаться в длящееся бездействие, образующее состав преступления.
В-третьих, защита указывала на сомнительность доказательств, основанных на сведениях из открытых интернет-ресурсов. Источник, размещенный в Сети, не проходит ту же проверку допустимости и достоверности, что и доказательства, полученные процессуальным путем. Представляется, что подобные сведения могут служить ориентиром для оперативного анализа, но не могут быть положены в основе обвинительного приговора без подтверждения иными процессуально допустимыми доказательствами. Показательно, что по данному делу суд первой инстанции согласился с защитой в части недопустимости значительной части материалов с указанного ресурса, исключив их, кроме фото-, видео- и аудиофайлов с участием подзащитного.
В-четвертых, по показаниям сотрудников органов оперативной работы и засекреченных свидетелей защита неоднократно обращала внимание на необходимость установления источника осведомленности. Когда свидетель сообщает о криминальном статусе лица, важно понимать, откуда им получены сведения: непосредственно воспринимал, узнал из оперативных материалов, прочитал в открытом источнике, услышал от третьих лиц. От ответа на этот вопрос зависят допустимость и доказательственная сила соответствующего показания.
В-пятых, татуировки, разговоры общего характера о криминальной среде, использование местоимений «мы» и «нас» при обсуждении положения «воров», криминальная репутация – все это согласно позиции защиты не достигает уровня доказательств совершения конкретного преступного деяния. Это сведения о самоидентификации, об оценке себя лицом в кругу третьих лиц, об отношении к определенной субкультуре. Уголовно-правовая ответственность не может строиться на самоидентификации.
Наконец, защита настаивала на том, что обвинение и суд должны установить и описать в приговоре конкретные функции, которые А. выполнял в качестве лица, занимающего высшее положение в преступной иерархии. Не общую характеристику личности, не оперативную информацию, не выводы о репутации – именно конкретные действия: какие распоряжения давал подсудимый, кому, по какому поводу, с каким результатом; какие споры разрешались, между кем и в каком формате; кому, когда и как присваивался либо прекращался криминальный статус; какие правила устанавливались и каким образом контролировалось их соблюдение; какие меры воздействия применялись и к кому.
В возражениях защиты последовательно отмечалось, что предмет доказывания по ст. 210.1 УК образуют не статусные признаки, а реализация функций, обусловленных высшим положением в преступной иерархии. Если экспертное исследование разговора не отвечает на вопрос, занимало ли лицо данное положение и выполняло ли оно соответствующие функции, такой разговор не может подтверждать состав преступления. Лингвистический анализ способен дать характеристику речи, словоупотребления, психологического воздействия одного собеседника на другого, но он не подменяет установление обстоятельств, входящих в предмет доказывания по уголовному делу.
Аналогичный подход защита проводила в отношении документов, фигурировавших в материалах дела как «прогон». Документ, происхождение которого не подтверждено, а оригинал не представлен, способ получения которого не очевиден, должен оцениваться по правилам относимости, допустимости и достоверности. Утверждение специалиста о том, что текст по форме напоминает принятые в криминальной среде неформальные документы, не превращает копию в доказательство, отвечающее процессуальным требованиям. Источник, оригинал, способ получения, проверяемость – вопросы, на которые защита обращала внимание системно.
В моей практике были два дела, в которых защита последовательно настаивала именно на таком подходе. По делу А. проблема проявилась особенно наглядно: значительная часть доказательственной базы относилась к характеристике личности и репутации, к косвенной информации о криминальной среде, к лингвистическим и криминалистическим выводам о смысловом значении татуировок и речи. В другом деле, в котором я защищал М., вопрос также сводился к тому, может ли обвинение ограничиться утверждением о положении лица в криминальной среде без доказывания конкретных функций и действий. И в том, и в другом случаях правовая позиция защиты строилась на принципе: уголовно-правовая оценка должна касаться деяния, а не репутации.
Что изменил Пленум ВС
Постановление Пленума ВС № 16 имеет принципиальное значение для правоприменительной практики по ст. 210.1 УК. Прежде всего Пленум ВС дал определение лица, занимающего высшее положение в преступной иерархии. В новой редакции п. 24 указано, что под таким лицом следует понимать лицо, обладающее авторитетом, лидерством в преступном сообществе (преступной организации) и (или) в иной среде, связанной с преступной деятельностью, а равно использующее свое влияние на организованные группы, их участников или иных лиц, обусловленное его положением в указанной иерархии.
Эта дефиниция характеризует положение лица с помощью сочетания трех элементов – авторитета, лидерства и использования влияния. Существенным является и требование Пленума ВС о необходимости указания в приговоре, на основании каких признаков суд пришел к выводу о том, что соответствующее лицо занимает высшее положение в преступной иерархии. Тем самым на уровне разъяснений Пленума Верховного Суда закреплено требование к мотивировке приговора по делам данной категории.
Особое значение имеет введенный п. 24 (1). В нем разъяснено, что занятие лицом высшего положения в преступной иерархии может подтверждаться совершением обусловленных этим положением действий. В качестве примеров таких действий указаны: разрешение споров между организованными группами, преступными сообществами и отдельными лицами, входящими в состав таких преступных объединений; определение, изменение или прекращение положения других лиц в преступной иерархии; установление правил взаимоотношений между ними; контроль соблюдения этих правил; применение мер воздействия к лицам, нарушающим такие правила. Этим разъяснением акцент фактически смещен с вопроса «кто он такой» на вопрос «что именно он сделал в связи с этим положением». Такой подход согласуется с базовым принципом уголовного права: ответственность возможна только за деяние. Не за описание личности, не за криминальную репутацию, не за оперативную характеристику, а за конкретные действия, обусловленные положением.
Введение п. 24 (2) дополнительно разграничивает соотношение ст. 210 и ст. 210.1 УК, что важно для правильной квалификации в делах, где лицо привлекается к ответственности одновременно по ряду составов.
Разъяснения, изложенные в Постановлении Пленума ВС № 16, значимы не только для судов, но и для сторон обвинения и защиты. Для стороны обвинения, в частности, они означают необходимость с самого начала формулировать обвинение описанием конкретных действий подозреваемого, обвиняемого. Недостаточно описать криминологическую характеристику личности и привести оперативную информацию о статусе – требуется указать, какие функции, в какой период, в отношении каких лиц и с каким результатом он реализовывал как лицо, занимающее высшее положение в преступной иерархии. Это касается и формулировок обвинительного заключения, и предмета судебного следствия. Для суда новые разъяснения формулируют отчетливое требование: проверить, какими именно признаками – авторитетом, лидерством, использованием влияния – подтверждается занятие высшего положения и какими доказанными действиями оно реализовано. Приговор должен содержать не общую характеристику личности, а описание конкретного поведения с указанием доказательств, на которых оно основано. Для защиты, в свою очередь, усиливается значение работы по разграничению статуса, репутации, оперативной информации и уголовно наказуемого поведения. Сторона защиты должна последовательно требовать, чтобы каждый элемент обвинения был соотнесен с конкретным деянием. Если в основе обвинения лежат сведения из открытых источников, разговоры общего характера, татуировки, лингвистические выводы о самоидентификации, необходимо ставить вопрос о том, какое именно деяние ими подтверждается и подтверждается ли оно вообще.
В заключение добавлю, что разъяснения Пленума ВС во многом совпали с подходом, на котором защита настаивала в ряде дел данной категории. Теперь этот вопрос конкретизирован на уровне высшей судебной инстанции. Для правоприменения это означает необходимость более строгого отношения к предмету доказывания по делам по ст. 210.1 УК. Кроме того, постановление ориентирует правоприменителя на доказывание конкретного поведения. По делам о ст. 210.1 УК это принципиально: уголовное право должно оценивать деяние, а не мифологизированный статус, репутацию или сведения оперативного характера, не прошедшие полноценную судебную проверку. Новая редакция постановления задает более строгий стандарт мотивировки приговора и может снизить риск осуждения за криминальный ярлык без доказанного деяния. Для адвокатской практики это дополнительный инструмент в работе по обеспечению того, чтобы предмет доказывания по делам данной категории не подменялся характеристикой личности.
