В рамках XIV Петербургского международного юридического форума – 2026 состоялась дискуссионная сессия «Следственный комитет Российской Федерации: 15 лет на службе Закону и Отечеству», где в очередной раз представители ведомства озвучили инициативу, направленную на совершенствование института конфискации имущества коррупционеров, в том числе возможность ареста активов, оформленных на номинальных владельцев.
Ранее, на расширенном заседании коллегии СКР в марте с.г. председатель СК России Александр Бастрыкин подчеркнул, что «пришло время ввести в качестве уголовного наказания для коррупционеров полную конфискацию всего нажитого имущества».
По сути, речь идет о возвращении к модели, существовавшей в советский период, при которой конфискация выступала самостоятельным видом наказания и распространялась на все имущество осужденного независимо от его связи с преступлением. Такая конструкция была исключена из уголовного закона в ходе реформ начала 2000-х гг., ориентированных на гуманизацию и приведение законодательства в соответствие с конституционными стандартами.
В действующей редакции Уголовного кодекса РФ конфискация закреплена как мера уголовно-правового характера, а не наказание. Согласно ст. 104.1 Кодекса изъятию подлежат исключительно доходы от преступления, имущество, приобретенное на такие доходы, а также орудия и средства совершения преступления.
Таким образом, современная модель построена на принципе каузальной связи между преступлением и имуществом. Это отражает фундаментальный принцип соразмерности уголовно-правового воздействия.
Представляется, что возвращение к полной конфискации не соответствует закрепленным в Конституции РФ гарантиям о праве собственности и принципам его неприкосновенности. Изъятие имущества, не связанного с преступной деятельностью, по сути, означает перенос бремени доказывания законности происхождения активов на собственника данного имущества, что затрагивает также принцип презумпции невиновности.
Особую сложность, на мой взгляд, представляет вопрос о доказательственном стандарте. Для реализации полной конфискации потребуется либо доказывать незаконность происхождения всего имущества, либо вводить презумпцию его незаконности. Полагаю, оба подхода несут серьезные риски судебных ошибок и произвольного правоприменения, а также расширительного толкования норм.
При этом следует учитывать, что в российской правовой системе действует механизм, позволяющий изымать имущество, не подтвержденное законными доходами. Речь идет о гражданско-правовом инструменте обращения имущества в доход государства в рамках антикоррупционного законодательства. Он применяется вне рамок уголовного наказания и позволяет изымать активы, явно несоразмерные официальным доходам должностных лиц.
Таким образом, современная модель уже сочетает уголовно-правовую конфискацию (по ст. 104.1 УК) и гражданско-правовые механизмы контроля за доходами должностных лиц. В связи с этим представляется, что введение полной конфискации имущества, по сути, дублирует эти инструменты, но при этом снижает уровень правовых гарантий.
Особого внимания заслуживает вопрос о правах третьих лиц. В условиях полной конфискации имущества неизбежно возникает риск затрагивания интересов как близких родственников виновного лица (причем не только супругов и детей, имущество которых потенциально подлежит изъятию), так и добросовестных приобретателей. Без четкого механизма защиты их прав новая модель может привести к значительному росту судебных споров.
В целом указанное предложение отражает тенденцию ужесточения антикоррупционной политики, однако его реализация, на мой взгляд, потребует глубокой переработки как уголовного, так и гражданского законодательства. В противном случае существует риск смещения баланса публичных интересов и защиты частной собственности.
С правовой точки зрения вопрос сводится к выбору модели: сохранять адресное изъятие незаконных доходов, основанное на доказанности их происхождения, либо переходить к более жесткой системе с элементами презумпции незаконности происхождения имущества, с неизбежными издержками для правопорядка.
