В банкротных спорах нередко возникает соблазн оценивать сделку в контексте обстоятельств, которые произошли с должником спустя несколько лет после ее заключения. Если впоследствии возникли долги, была установлена субсидиарная ответственность, а затем возбуждено дело о личном банкротстве, предыдущие сделки, совершенные должником, рассматриваются через призму этих событий. На мой взгляд, именно такой подход стал одной из основных проблем в деле, рассмотренном Судебной коллегией по экономическим спорам Верховного Суда РФ.
Определением от 21 сентября № 305-ЭС25-11954(2) по делу № А41-65170/2024 ВС отменил судебные акты трех инстанций и принял новый судебный акт, отказав финансовому управляющему в признании договора дарения недействительным и применении последствий его недействительности.
Для меня это дело интересно не только потому, что я выступала представителем заявителя в ВС, – в нем наглядно проявилась проблема, встречающаяся в практике оспаривания сделок граждан: где проходит граница между защитой интересов кредиторов и попыткой вернуть в конкурсную массу имущество, на которое кредиторы изначально не могли претендовать?
Фабула дела
В 2018 г. должник подарил матери принадлежавшую ему 1/2 долю в праве собственности на квартиру. В 2021 г. квартира была продана третьим лицам.
Значительно позднее должник был привлечен к субсидиарной ответственности по обязательствам общества, которым ранее руководил. В 2024 г. возбуждено дело о его личном банкротстве, а в июле 2025 г. финансовый управляющий обратился с заявлением об оспаривании договора дарения.
Суды первой, апелляционной и кассационной инстанций поддержали доводы финансового управляющего. Договор был признан недействительным, а с получателя дара взыскано 15,5 млн руб. Суды исходили из того, что на момент совершения сделки должник должен был понимать наличие финансовых проблем у подконтрольного общества и возможные негативные для себя последствия. Дарение суды квалифицировали как злоупотребление правом, а распоряжение долей в праве на квартиру фактически расценили как отказ должника от исполнительского иммунитета.
На первый взгляд такая конструкция может показаться логичной: между близкими родственниками заключена безвозмездная сделка, впоследствии появляется значительное обязательство должника, затем банкротство.
Однако здесь, на мой взгляд, принципиально важно не менять последовательность анализа – сначала необходимо ответить на вопрос о том, могло ли отчужденное имущество использоваться для удовлетворения требований кредиторов? И только после этого имеет смысл обсуждать мотивы должника.
Имущество, которого в конкурсной массе не могло быть
Материалами дела подтверждено, что как минимум с 2014 г. спорная квартира являлась единственным объектом недвижимости, находившимся в собственности должника. При этом данная квартира была получена им в порядке приватизации в 1993 г. – то есть задолго до возникновения обстоятельств, связанных с банкротством общества и последующим привлечением к субсидиарной ответственности.
Верховный Суд исходил из следующей конструкции: если жилое помещение или его часть являются единственным пригодным для постоянного проживания жильем должника, на них распространяется исполнительский иммунитет. Такое имущество не включается в конкурсную массу, а требования кредиторов не могут удовлетворяться за счет его реализации. Из этого СКЭС сделала вывод: если должник вправе распоряжаться имуществом, исключенным из конкурсной массы, уже после признания его банкротом, нет оснований запрещать ему распоряжение тем же имуществом до возбуждения дела о банкротстве. Такое распоряжение не затрагивает имущественные права кредиторов, поскольку актив в любом случае не поступил бы в конкурсную массу.
Представляется, что этот вывод имеет значение далеко за пределами конкретного спора. Оспаривание сделки в банкротстве не является самоцелью. Экономический смысл данного действия состоит в восстановлении конкурсной массы, которая могла бы существовать при нормальном развитии отношений и за счет которой требования кредиторов были бы удовлетворены.
Если в результате признания сделки недействительной создается актив для включения в конкурсную массу, которого там не могло быть при отсутствии сделки, возникает другой вопрос: что именно в таком случае восстанавливается?
В рассматриваемом деле Верховный Суд ответил на этот вопрос однозначно: договор дарения привел к отчуждению имущества, которое не подлежало включению в конкурсную массу и за счет которого кредиторы не могли претендовать на удовлетворение их требований.
Можно ли отказаться от исполнительского иммунитета
Не менее важным для практики считаю второй вывод Верховного Суда.
Нижестоящие инстанции фактически сформировали конструкцию, согласно которой, если гражданин добровольно распорядился единственным жильем, значит, тем самым он отказался от предоставленного ему исполнительского иммунитета.
На практике такой подход способен привести к серьезным последствиям. Получается, что совершение собственником любой распорядительной сделки с защищенным имуществом ретроспективно превращает это имущество в потенциальный источник удовлетворения требований кредиторов?
СКЭС с таким подходом не согласилась. В Определении прямо указано, что вывод о фактическом отказе от исполнительского иммунитета путем заключения договора дарения основан на неправильном толковании норм материального права. Верховный Суд отметил, что добровольное ограничение иммунитета законодатель связывает с обременением объекта ипотекой.
Здесь важно слово «добровольное». Безусловно, исполнительский иммунитет единственного жилья нельзя воспринимать как универсальный инструмент защиты любого поведения должника. Практике известны ситуации, когда защита единственного жилья может ограничиваться при наличии злоупотребления и с учетом конкретных характеристик объекта.
Но это совершенно иной правовой вопрос. Нельзя автоматически исходить из того, что гражданин, подарив или продав единственное жилье, тем самым заранее согласился на обращение взыскания на имущество, которое до сделки было защищено законом.
Что происходит с мотивом сделки, если нет вреда
Третий вывод Определения, который я считаю особенно интересным, касается последовательности доказывания злоупотребления правом.
Финансовый управляющий ссылался на то, что должник понимал возможные неблагоприятные последствия деятельности подконтрольного общества и поэтому совершил сделку с противоправной целью. Нижестоящие суды уделили значительное внимание обстоятельствам, которые, по их мнению, подтверждали такую направленность поведения.
Верховный Суд подошел к вопросу иначе. Коллегия пояснила: поскольку договор дарения не причинил вреда имущественным интересам кредиторов, иные цели и мотивы заключения сделки для разрешения данного обособленного спора значения не имеют.
На мой взгляд, это точный ориентир для практики.
Иногда при рассмотрении банкротных споров происходит обратная последовательность: сначала исследуются поведение должника, связи между сторонами, экономическая целесообразность сделки, последующие события, а уже затем из совокупности этих обстоятельств делается вывод о вреде.
Однако наличие подозрительных обстоятельств и наличие имущественного вреда – не одно и то же.
Родственные отношения, безвозмездность сделки, последующее банкротство, отсутствие очевидной экономической цели могут иметь доказательственное значение. Однако они не должны заменять ответ на основной вопрос: что потеряли кредиторы в результате конкретной сделки? Если ответ «ничего, поскольку отчужденное имущество и без сделки было недоступно для обращения взыскания», дальнейшее исследование субъективных мотивов не способно создать отсутствующий вред.
Именно поэтому формулу данного Определения я бы обозначила так: сначала вред, потом мотив.
Вопрос, который остался за пределами Определения
Один из важных вопросов кассационной жалобы Верховный Суд отдельно не разрешил.
Договор дарения доли заключен в июне 2018 г., тогда как дело о банкротстве гражданина возбуждено в июле 2024 г. Таким образом, сделка находилась далеко за пределами трехлетнего периода подозрительности, предусмотренного специальными нормами Закона о банкротстве. В связи с этим финансовый управляющий оспаривал ее не по специальным банкротным основаниям, а со ссылкой на ст. 10, 168 и 170 ГК РФ.
В жалобе мы ставили вопрос более широко: насколько допустимо при таких обстоятельствах использовать общегражданскую конструкцию злоупотребления правом применительно к сделке, которая находится за пределами периода подозрительности?
На мой взгляд, этот вопрос имеет самостоятельное значение для практики.
Выход сделки за пределы специальных сроков Закона о банкротстве не должен создавать абсолютный иммунитет для действительно ничтожной сделки. Но и ст. 10, 168, 170 ГК не должны превращаться в универсальный способ преодоления временных границ, которые законодатель специально установил для банкротного оспаривания. В противном случае специальные периоды подозрительности фактически теряют смысл.
В рассматриваемом деле Верховному Суду не потребовалось формулировать позицию по этому вопросу, поскольку спор был разрешен на фундаментальном уровне: отсутствовал вред кредиторам. Представляется, что граница между применением специальных банкротных оснований и общегражданской конструкцией злоупотребления правом еще станет предметом формирования судебной практики.
Что Определение меняет для практики
Обсуждаемое Определение, на мой взгляд, не стоит рассматривать как предоставление должникам дополнительного способа защиты любых сделок с единственным жильем.
Его значение в другом. Верховный Суд возвращает суды к необходимости сначала определить правовой режим имущества на момент совершения сделки и установить, мог ли этот актив в принципе использоваться для расчетов с кредиторами.
Для представителей сторон это означает необходимость точнее выстраивать предмет доказывания. Так, финансовому управляющему недостаточно показать, что сделка была безвозмездной, заключена с родственником и предшествовала будущему банкротству должника – необходимо доказать, каким образом данная сделка ухудшила положение кредиторов.
Для стороны, защищающей сделку, в свою очередь, недостаточно сослаться на единственное жилье – требуется подтвердить правовой статус имущества, отсутствие у должника других объектов недвижимости, происхождение спорного объекта и обстоятельства, исключающие возможность обращения на него взыскания.
В данном деле Верховный Суд отдельно отметил, что доля в праве на квартиру получена должником в 1993 г. и не могла быть приобретена за счет имущества, незаконно выведенного у кредиторов подконтрольного общества. Это обстоятельство также повлияло на вывод об отсутствии оснований для отказа в исполнительском иммунитете.
В связи с этим Определение № 305-ЭС25-11954(2), на мой взгляд, важно не только итогом – оно задает правильную последовательность анализа подобных споров. В частности, необходимо установить, существовал ли у кредиторов имущественный интерес в отношении спорного актива, затем определить, ухудшила ли сделка их положение, и только после этого оценивать намерения сторон, аффилированность, экономическую целесообразность и иные обстоятельства. В противном случае есть риск признать злоупотреблением сделку, которая могла выглядеть подозрительно, но при этом не нарушила права кредиторов. Такой подход, на мой взгляд, имеет ключевое практическое значение для позиции СКЭС.
