Вывод активов – не только недействительная сделка, но и гражданско-правовой деликт

В развитии отечественного правопорядка, в котором преемственность римского права шла опосредованно – через Византию (что подтверждается тесными торговыми связями – в отличие от остальной континентальной Европы), на мой взгляд, недостаточное внимание уделено такому важному институту, как кредиторское оспаривание. Примечательно, что историческое отсутствие данного института в российском праве было преодолено в дореволюционной цивилистике – Закон от 3 июля 1916 г. ввел этот механизм. Тем не менее кардинальные изменения правовой системы привели к тому, что советский законодатель в Гражданском кодексе 1922 г. не воспроизвел это нововведение, оставив кредиторов без данного инструмента защиты. В постсоветский период институт кредиторского оспаривания в его конкурсном варианте был закреплен в Законе о банкротстве – положения об оспаривании сделок должника получили развитие с учетом целей и задач конкурсного производства.

Наряду с конкурсным оспариванием в судебной практике формировался и его внеконкурсный вид, несмотря на отсутствие прямого закрепления в позитивном праве. Функциональное различие между ними состоит лишь в том, что конкурсное оспаривание осуществляется в рамках возбужденного дела о банкротстве, тогда как внеконкурсное – вне банкротных процедур, по инициативе отдельного кредитора в его пользу. При этом различия в порядке доказывания по существу отсутствуют.

Такая «прерывистая» история привела к отсутствию в отечественном правопорядке устоявшейся доктрины кредиторского оспаривания. В связи с этим определение вектора дальнейшего развития данного института требует выбора наиболее эффективной модели. Однако этот выбор, на мой взгляд, невозможно сделать без анализа существующих теоретических конструкций, каждая из которых предлагает свой взгляд на природу и цели данного института. Их сравнение позволит не заимствовать чужие решения, а сознательно избрать механизм, отвечающий современным реалиям.

Начать, полагаю, стоит с деликтной теории кредиторского оспаривания, которая рассматривает сделку, совершенную должником в ущерб кредиторам, как гражданское правонарушение (деликт). Ключевая идея в данном случае в том, что должник и третье лицо (контрагент), зная о причинении вреда кредиторам, вступают в сговор и совершают совместно гражданско-правовое нарушение.

Деликтная модель дает логичное объяснение ситуациям, когда третье лицо осознанно содействует причинению вреда кредиторам, то есть превращается соучастника противоправного деяния. Данный подход также четко определяет субъектный состав: должник – нарушитель, третье лицо – соучастник, кредитор – потерпевший. Основной недостаток данной теории в том, что она не объясняет безвозмездные сделки с добросовестными приобретателями, что вынуждает прибегать к кондикционному иску. Попытки экстраполировать деликтную теорию на безвозмездные сделки приводят к логическим противоречиям. При этом последствие признания сделки должника недействительной – реституция в натуре – также не соответствует деликтной природе, предполагающей возмещение убытков.

Если рассматривать не конкурсное оспаривание, то с учетом относительной недействительности сделки – она оспаривается лишь в отношении отдельного кредитора и в объеме его требования, а не признается ничтожной, также подрывается логика деликтных отношений.

Другая теория – теория исключительной охраны интересов кредиторов. Согласно данной модели закон сам по себе создает особое обязательственное отношение между кредитором и третьим лицом, приобретшим имущество должника. Это обязательство дает кредитору право требовать возврата этого имущества для удовлетворения его требований, если у должника не хватает других активов. Суть данной теории сводится к тому, что имущество для целей взыскания считается «неотчужденным», что позволяет обойти сложные вопросы последствий признания сделки недействительной и разрешает кредитору обратить взыскание на актив, находящийся у третьего лица. Однако ценой такой простоты является отсутствие различия между добросовестным и недобросовестным приобретателями, в то время как в реальности это имеет колоссальное значение. В связи с этим критики данной модели считают, что теория исключительной охраны интересов кредиторов является продолжением деликтной модели.

Третья модель – теория исполнительной силы судебного решения – утверждает, что право кредитора оспаривать сделку должника – это не самостоятельное материальное право, а лишь расширение права на взыскание. Иск об уничтожении акта рассматривается как стадия исполнительного процесса, цель которого – вернуть имущество в состав объектов, на которые может быть обращено взыскание.

Основной недостаток данной теории в том, что она объясняет сущность кредиторского оспаривания через фикцию обратной силы судебного залога, которая все равно содержит элементы, близкие к вине, и отчасти перекликается с деликтной теорией. Эта модель, как и теория исключительной охраны интересов, не раскрывает, почему ответственность несет именно приобретатель, а не должник. В конечном итоге она успешно описывает, как происходит оспаривание, но менее убедительна в аргументации, почему это право у кредитора существует.

Для понимания, в каком направлении может развиваться судебная практика и чего следует ожидать субъектам правоотношений, важно определить, какой теории придерживается Верховный Суд РФ. В этом поможет Определение СКЭС от 13 мая 2024 г. № 305-ЭС23-26121 (2) по делу № А41-71149/2020, о котором ранее писала «АГ».

Согласно фабуле дела бывшая жена должника продала совместно нажитое имущество (транспортное средство), чтобы скрыть его от кредиторов. Нижестоящие суды признали сделку недействительной и взыскали полную стоимость автомобиля только с покупателя, при этом привлекать к ответственности продавца отказались.

Верховный Суд не согласился с таким подходом и указал, что вред кредиторам был причинен совместными действиями как покупателя, так и продавца.

Анализируя выводы ВС, изложенные в определении, можно заключить, что Суд формирует «смешанную» модель кредиторского оспаривания – с одной стороны, применяется реституция; с другой – элемент деликтной ответственности, которым признается обязанность причинителя вреда возместить ущерб конкурсной массе. При этом ВС ссылается на то, что совместные действия продавца и покупателя направлены на достижение одной противоправной цели – вывод актива из конкурсной массы.

Большинство авторов указывают, что отождествление недействительной сделки должника и гражданско-правового деликта является грубым упрощением, признавая, тем не менее, возможность восприятия последствий оспаривания сделки в качестве особой меры юридической ответственности¹.

Учитывая, что кредиторское оспаривание исторически восходит к actio Pauliana², о котором Ульпиан в 66-й книге «Комментариев к эдикту» писал: «что будет совершено с целью обмана вместе с тем, кто знал об обмане, относительно этого попечителю имущества ибо тому, кому следует предоставить иск по этому поводу, я предоставлю иск в течение года, когда будет возможность судиться. И это я буду соблюдать также против того, кто совершил обман», – речь идет не о сделке как таковой, а о действии, имеющем форму сделки. О подобном также писали М.М. Агарков и И.Б. Новицкий: должником могут быть совершены действия, имеющие лишь внешний облик сделки, а по существу – представляющие собой недозволенные действия³.

Следовательно, если сделка совершается в мошеннических целях и направлена на лишение кредиторов возможности удовлетворить свои требования – будь то замена на имущество, которое легче скрыть (денежные средства), – она не является сделкой в смысле ст. 153 ГК РФ и должна рассматриваться не как гражданско-правовой акт, а как противоправное действие должника, причиняющее вред кредиторам. В этом отношении ответственность лиц, участвовавших в таких действиях, следует квалифицировать как гражданско-правовую ответственность.

Тем не менее указанную позицию суды нижестоящих инстанций применяют активно. Дела со ссылкой на Определение № 305-ЭС23-26121 (2) рассматривались арбитражными судами Кемеровской области шесть раз; Оренбургской области – пять раз; Вологодской, Иркутской и Калужской областей – по три раза; Ростовской, Свердловской, Томской и Ульяновской областей, Республики Хакасия – по два раза; арбитражными судами Алтайского и Красноярского краев, Волгоградской, Костромской, Московской, Новосибирской и Ярославской областей, Камчатского края, Республики Башкортостан – по одному разу.

Суды, как правило, ссылаются на то, что Верховный Суд признал допустимым в обособленных спорах о признании сделки недействительной при невозможности применения реституции в натуре солидарно взыскивать денежные средства с причинителей вреда конкурсной массе.

Такой подход меняет стратегию поведения сторон. Для кредиторов он открывает возможность действовать шире: рассматривать в качестве ответчиков не только приобретателя актива, но и всех, кто участвовал в его выводе. Важным становится не столько наличие формальных пороков сделки, сколько доказательство согласованных действий и единой цели – причинения вреда правам кредиторов. В связи с этим при невозможности возврата имущества в натуре кредитору представляется целесообразным требовать взыскания денежных средств не только с покупателя – третьего лица, а со всех участников противоправной схемы. Для покупателей правовые позиции, изложенные в Определении ВС № 305-ЭС23-26121 (2), напоминают о необходимости ответственно подходить к выбору контрагента, а при приобретении имущества заранее позаботиться о наличии доказательств, подтверждающих добросовестность приобретателя.

Таким образом, Верховный Суд фактически признал, что вывод активов может квалифицироваться не только как недействительная сделка, но и как гражданско-правовой деликт. Это усиливает позиции кредиторов, позволяя привлекать к ответственности всех участников причинения вреда⁴.