Когда требование включено судом в реестр необоснованно

Конституционный Суд РФ в Определении № 2016-О/2025 рассмотрел одну из наиболее интересных проблем современного права – возможность преодоления законной силы судебного решения.

На первый взгляд кажется естественным и справедливым, что при наличии ошибки в прежнем решении в новом споре суду может быть позволено исправить ее и разрешить спор правильно. Однако еще Фридрих К. фон Савиньи отмечал, что неизбежным следствием подобного подхода стала бы «поистине бесконечная ненадежность правового состояния»¹. Он также указывал, что правопорядку в данном случае надлежит сделать выбор между двумя угрозами: сохранение в силе судебного решения, «порожденного ошибкой или злым умыслом», или «безграничная неопределенность внутри правовых и имущественных отношений».

В классических исследованиях констатируется, что правопорядки не только интуитивно, но и практически обоснованно склонны к тому, чтобы признавать вторую опасность наиболее острой. Стремление к ее нивелированию послужило причиной возникновения института права, суть которого – законная сила судебных решений (фикция истины). Но вполне логично, что право не могло и не должно было смириться с тем, чтобы воспринимать вступившие в силу ошибочные решения суда, не стремясь к исправлению судебных ошибок. Именно на механизм преодоления неправосудных решений, защищенных «фикцией истины», в очередной раз указал Конституционный Суд в комментируемом определении на примере судебного акта, обосновывающего требования кредитора к банкроту, пытающегося добиться их включения в реестр.

Отечественной практике несостоятельности известно, что при наличии судебного акта, подтверждающего требования кредиторов, такое требование включается без значительной проверки. Во многом это обусловлено как устоявшейся традицией непреложной истины состоявшегося ранее решения, корни которой обозначены выше, так и ранее действовавшей редакцией ст. 16 Закона о банкротстве, запрещавшей разногласия по требованиям, подтвержденным вступившими в силу судебными актами. Предсказуемо, что недобросовестные кредиторы пытались воспользоваться ситуацией и заранее добиться акта о взыскании задолженности. Сделать это позволяло отсутствие не столько тщательной проверки существа требований, сколько состязательности в таком споре. Очевидно, что в ситуации конкуренции требований сообщество кредиторов будет более активно возражать против каждого нового притязания, предоставляя суду большое и качественно лучшее количество проверенных аргументов, нежели должник, находящийся в кризисной ситуации в споре «один на один» с контрагентом (если даже они не находятся в сговоре). Тем самым действительное положение дел в спорах о включении требований в реестр кредиторов нуждалось в подходах, позволяющих преодолеть законную силу актов, подтверждающих необоснованные требования.  

Первым шагом к этому, как представляется, стала возможность кредиторов вступить в ранее состоявшееся дело с жалобой на принятое судом решение. Как отмечал Р.Т. Мифтахутдинов, реализация первых попыток кредиторов пойти путем обжалования ранее состоявшегося акта не всегда имела успех². Ситуация значительно изменилась после принятия Постановления Пленума ВАС от 22 июня 2012 г. № 35 (п. 24), в котором прямо указывалось на возможность арбитражного управляющего и кредиторов обжаловать ранее состоявшийся судебный акт с одновременной подачей ходатайства о восстановлении срока подачи жалобы. В настоящее время такой механизм (экстраординарное обжалование) является устоявшимся, его применение позволяет преодолеть «фикцию истины», позволяя суду, рассматривающему банкротное дело, не связывать себя выводами ранее вступившего решения ввиду его отмены. Однако такой способ, на мой взгляд, нельзя признать достаточным, поскольку суды не всегда восстанавливают срок обжалования вступившего в силу решения; кредитор не всегда может оперативно обнаружить факт наличия подтверждающего решения; существенно затягивается срок рассмотрения спора о включении требования в реестр.

В связи с этим вторым рациональным шагом стало предоставление кредиторам в рамках обособленного спора о включении требования в реестр возможности возражать против выводов подтверждающего требования акта в обособленном споре. Определение КС № 2016-О/2025 констатирует такую возможность. В отмеченном выше исследовании Р.Т. Мифтахутдинова указано, что практически во всех европейских правопорядках управляющие и кредиторы наделены возможностью заявлять любые возражения на любые требования, в том числе подтвержденные судебными актами, принятыми вне рамок дела о банкротстве. Такой механизм действительно представляется наиболее эффективным, поскольку:

• в споре о включении требования в реестр сообщество кредиторов и арбитражный управляющий могут оперативно представить суду все аргументы и обосновывающие их доказательства, подтверждающие порочность требования;
• в рамках дела о банкротстве уже могут быть установлены факты, свидетельствующие о порочности требования;
• суд, рассматривающий дело о банкротстве, не только «связан» повышенным стандартом доказывания, но и чаще сталкивается с попытками включения в реестр мнимых или притворных требований, что обеспечивает его готовность и необходимую реакцию на недобросовестные действия кредиторов.

Ключевой особенностью правовой аргументации Конституционного Суда в данном случае является указание на то, что фактически судебный акт в деле о банкротстве никак не будет противоречить ранее вынесенному решению. В деле о банкротстве возможно преодолеть прежнее решение, поскольку в нем разрешаются вопросы и устанавливаются обстоятельства, не выступавшие предметом рассмотрения в прошлом деле. В связи с этим предлагаемый механизм в текущий момент фактически не посягает на институт законной силы судебного решения, базируясь на глубоком теоретическом обосновании, связанном с идеей о том, что законная сила защищает не судебное решение, а его содержание.

Что на практике отличает обычные решения о взыскании задолженности от определений о включении требования в реестр кредиторов. Например, к таким отличиям могут быть отнесены установление:

• возможности должника и контрагента (кредитора) в действительности исполнить обязательства по заключенным между ними «соглашениям»;
• фальсификации доказательств, положенных в основание требования;
• источника происхождения исполнения кредитора в пользу должника;
• наличия между кредитором и должником корпоративной или косвенной аффилированности, позволяющей им создать фиктивный документооборот;
• раскрытия факта транзитного движения средств, из которого ясно следует, что должник являлся только звеном, фактически не принимая на себя никаких обязательств и исполнения со стороны кредитора.

Это наиболее типичные примеры.

Изложенное дает основания утверждать, что отечественный институт банкротства наделен эффективными способами противодействия порочным требованиям, даже подтвержденным судебными актами. Ни одни из них сами по себе не отменяют другие. К иным не менее важным способам, на мой взгляд, можно отнести:

• оспаривание требования по «банкротным» основаниям в процедуре конкурсного производства или внешнего управления;
• уголовно-правовые меры, направленные на квалификацию действий недобросовестных кредиторов по ст. 303 УК РФ (фальсификация доказательств). Наличие таких способов объясняется тем, что, к сожалению, невозможно гарантировать, что факт состоявшегося решения суда по спорным правоотношениям может дать уверенность в том, что это решение абсолютно верно. Тем не менее правопорядок находит эффективные способы решения этой проблемы.

Подводя итог, можно констатировать верность утверждения о том, что в текущий момент развития отечественного регулирования сферы несостоятельности надлежащую судебную проверку требования кредитора может осуществить только суд, рассматривающий банкротное дело (принцип ограниченной относительности судебного акта при банкротстве).