Приговор Железнодорожного районного суда г. Красноярска от 12 мая 2026 г. по делу Б., Т. и С. можно назвать редким случаем в судебной практике: суд признал оперативного сотрудника и двух следователей виновными в превышении должностных полномочий и фальсификации доказательств по уголовному делу.
Для стороны защиты по делу об организации преступного сообщества принципиально важным является содержание установленной фальсификации: суд, в частности, установил, что в материалы уголовных дел внесены заведомо ложные сведения об осведомленности свидетеля Р. о деятельности преступного сообщества и входивших в него лицах. В приговоре прямо указано, что в результате получено недостоверное доказательство причастности М. (моего подзащитного) к созданию преступного сообщества.
Данная формулировка не позволяет считать недостоверным весь объем обвинения, предъявленного подзащитным, но в то же время исключает «удобную» для следственных органов версию о случайной «ошибке в одном протоколе».
Судебную оценку получил и способ формирования доказательств по предмету доказывания ст. 210 УК РФ.
Для меня как защитника лица, обвиняемого по ст. 210 УК, важен еще один вывод – установленный судом эпизод фальсификации доказательства оказался первым сигналом, который не удалось «погасить» очередным постановлением об отказе в возбуждении уголовного дела в отношении оперативного сотрудника и двух следователей.
В ходе защиты по делам подобного рода (об организации преступного сообщества) мы столкнулись с повторяющейся ситуацией: свидетели в судебных заседаниях заявляли, что не сообщали внесенные в протоколы сведения о том, что тексты указанных протоколов были подготовлены заранее; нужные следствию показания даны под угрозой заключения под стражу. Обвиняемые также сообщали суду о насилии, давлении, в том числе через родственников, и попытках склонить их к показаниям против конкретных лиц.
По данным фактам были поданы заявления о преступлениях в отношении должностных лиц, однако в каждом случае следственный орган выносил «отказные» постановления в отношении своих сотрудников. Обжалование в прокуратуру не привело к эффективной проверке: надзорный орган соглашался с выводами следствия либо не устранял «отказную» модель.
Кроме того, проверка зачастую базировалась на объяснениях лиц, действия которых оспаривались. Б., Т. и С. отрицали факты оказания давления на свидетелей обвинения и фальсификацию протоколов следственных действий с их участием, и это признавалось достаточным для отказа в возбуждении уголовного дела. Между тем объективные источники не истребовались прокуратурой либо не получали содержательной оценки – это, в частности, электронные версии протоколов и время их создания, исходные аудиофайлы, записи с камер видеонаблюдения, видеозаписи допросов, биллинги, журналы посещений СИЗО, сведения о конвоировании, первичные носители видеозаписей, медицинские документы, данные о перемещениях и процессуальная судьба явок с повинной.
Полагаю, такой порядок нельзя считать полноценной проверкой по ст. 144–145 УПК: утверждение о нарушении права опровергается объяснением лица, которому вменяется данное нарушение. При наличии конкретных заявлений о преступлениях следователей и оперативников о заранее подготовленных протоколах, оказании давления на свидетелей обвинения и копировании показаний надзорный орган не потребовал исследовать происхождение доказательств. Отказы сохранялись, а спорные протоколы продолжали работать в основных уголовных делах.
Эпизод фальсификации, который дошел до суда, выделяется не природой заявленных нарушений, поскольку аналогичные способы ранее описывались защитой в суде и свидетелями, подвергшимися недозволенным методам расследования, в их заявлениях о преступлениях. Отличие состояло в качестве внешней фиксации: мы обратились в УФСБ, после чего последовали оперативно-розыскные мероприятия, записи разговоров, контроль контактов и объективная фиксация действий должностных лиц. Именно наличие независимого от проверяемого подразделения массива позволило возбудить уголовное дело по ст. 286 и 303 УК и довести его до рассмотрения по существу и вынесения приговора.
Суд, в частности, установил, что оперативник Б. склонял свидетеля к заведомо ложным показаниям в обмен на непривлечение к ответственности за хулиганство; следователь Т. внес ложные сведения в протокол допроса засекреченного свидетеля, а следователь С. использовала тот же канал при составлении связанных протоколов. Приговором установлено, что результаты расследования основного дела по ст. 210 УК напрямую зависели от связанных уголовных дел, по которым создавались эти доказательства.
Особенно показательно, что суд отверг попытку представить ложные сведения способом сохранения личности свидетеля в тайне. В приговоре подчеркнуто: закон не позволяет свидетелю давать, а следователю, соответственно, – вносить в протокол заведомо ложные показания даже под таким предлогом.
Согласно приговору Б. признан виновным в совершении преступлений, предусмотренных п. «г» и «е» ч. 3 ст. 286, ч. 4 ст. 33, ч. 3 ст. 303 УК с назначением наказания в виде четырех лет лишения свободы. Т. осужден по п. «г», «е» ст. 286, ч. 3 и 4 ст. 303, ч. 4 ст. 33 УК к четырем с половиной годам лишения свободы. С. признана виновной в совершении преступления по п. «г» и «е» ст. 286 УК и двух преступлений по ч. 3 ст. 303 УК и приговорена к четырем годам лишения свободы с отсрочкой исполнения наказания до достижения ребенком возраста 14 лет.
Несмотря на резонансность ситуации, прокуратура обжаловала приговор в связи с суровостью назначенного осужденным наказания. В апелляционном представлении прокурор просил назначить наказание условно. По результатам апелляционного рассмотрения приговор оставлен без изменения и вступил в законную силу.
Таким образом, доказанный эпизод не опровергает автоматически всё обвинение в отношении подзащитных, но ставит обязательный вопрос о производности доказательств обвинения, а именно: какие другие доказательства прошли через Б., Т. и С., создавались по тому же шаблону и подтверждались теми же засекреченными свидетелями?
Анализ данного дела и приговора позволил сделать следующие выводы, которые могут помочь коллегам, практикующим в области уголовной защиты:
- в многоэпизодном уголовном деле необходимо анализировать не количество протоколов, а их происхождение. Совпадающие тексты могут создавать иллюзию нескольких независимых источников, хотя фактически воспроизводят одну фабулу;
- стоит составить единую карту доказательств по типу «дата, следователь, уголовное дело, источник сведений, повторяющиеся формулировки, производные опознания и последующие процессуальные решения». Такая карта превращает жалобу защиты на «копипаст» в процессуальных документах в проверяемый довод;
- отказ свидетеля от показаний необходимо сразу подкреплять объективными данными. Следует добиваться аудиопротокола заседания, истребовать электронные версии документов, журналы посещений, записи с камер видеонаблюдения и сведения о фактическом времени контактов;
- постановление об отказе в возбуждении дела в отношении должностных лиц нельзя воспринимать как доказательство отсутствия фальсификации доказательств по делу. Целесообразно фиксировать, какие действия не проведены, кого не опросили, какие документы не исследовали и почему объяснение проверяемого лица подменило проверку;
- установленный судом эпизод стоит использовать не как заявление о «сфабрикованном деле», а как основание для ревизии всего связанного массива доказательств. Предметом проверки должны стать доказательства, полученные теми же должностными лицами, от тех же зависимых свидетелей и через тот же оперативно-следственный канал.
Опыт данного дела показал, что фальсификация становится системной не только когда в протокол вносятся недостоверные сведения. Системной ее делает «порочный круг»: следственный орган отказывает в проверке, прокуратура сохраняет отказ, а спорное доказательство продолжает использоваться для обвинения подзащитных в совершении инкриминируемых им деяний. В связи с этим задача адвоката – разорвать этот круг. Для этого недостаточно утверждать о ложности протокола – необходимо восстановить весь путь доказательства: от появления исходной версии до ее тиражирования, от заявления о преступлении до отказа в проверке, от согласия прокуратуры с отказом в возбуждении уголовного дела в отношении должностных лиц до использования документа в суде. Только тогда отдельный сигнал превращается в доказуемую систему, а фальсификация получает свое «юридическое имя».
