Две ипостаси исполнительского иммунитета

Как ранее писала «АГ»,17 июля 2025 г. Конституционный Суд вынес Определение № 2017-О по жалобе Кирилла Перевезенцева – лица с инвалидностью, единственное жилье которого было включено в конкурсную массу в ходе процедуры банкротства.

На первый взгляд ситуация представляет собой классический частноправовой спор о добросовестности должника, однако фактически она затрагивает более широкий вопрос о взаимодействии гражданско-правовой категории «добросовестность» и конституционного принципа социального государства.

Принцип социального государства, предполагающий отступление от требования формального равенства в ситуации «злоупотребления правом» – даже незначительного или спорного, фактически нивелируется. Это ставит под сомнение гарантии социальной защищенности уязвимых лиц и сохранения их базовых конституционных прав.

Как следует из Определения от 17 июля 2025 г. № 2017-О, заявитель жалобы, имеющий инвалидность II группы, был признан несостоятельным (банкротом), а его единственное жилье – включено в конкурсную массу. Финансовый управляющий зарегистрировал право собственности должника на земельный участок, где находится жилой дом, не зарегистрировав при этом право на последний. Лишь спустя два года после инициирования процедуры банкротства обязательство было исполнено, но уже другим финансовым управляющим.

Кирилл Перевезенцев подал ходатайство об исключении из конкурсной массы дома и участка, на котором тот расположен. Суд первой инстанции усмотрел противоречивое и недобросовестное поведение гражданина, указав, что ранее в судебном процессе он высказывал позицию, что участок принадлежит только его матери, поскольку договор дарения доли в недостроенном доме от 1997 г. не оформлен, в связи с чем право собственности не было зарегистрировано и не возникло. Апелляция поддержала этот подход, добавив, что поскольку К. Перевезенцев оформил жилье в ходе процедуры банкротства, его действия были направлены на искусственное придание имуществу исполнительского иммунитета.

Данная позиция устояла в кассации и Верховном Суде, которые аналогично нижестоящим инстанциям не придали значения отсутствию у заявителя – лица с инвалидностью – иного пригодного для проживания жилья на праве собственности.

Не добившись успешного разрешения дела в ординарных судах, Кирилл Перевезенцев обратился в КС с жалобой на нарушение его конституционного права на жилище законоположениями о реализации имущества (абз. 2 и 3 ч. 1 ст. 446 «Имущество, на которое не может быть обращено взыскание по исполнительным документам» ГПК РФ, а также п. 1 и 3 ст. 213.25 «Имущество гражданина, подлежащее реализации в случае признания гражданина банкротом и введения реализации имущества гражданина» Закона о банкротстве в их взаимосвязи со ст. 10 «Пределы осуществления гражданских прав» ГК РФ).

Конституционный Суд ранее рассматривал вопрос об обращении взыскания на единственное жилье должника и обеспечении баланса интересов сторон в связи с этим¹. Однако в жалобе К. Перевезенцева представлены новые, уточняющие аспекты этой проблематики. Лейтмотивом жалобы стала проблема презумпции недобросовестности должника, а именно – два ее проявления.

Во-первых, это возложение бремени неблагоприятных последствий бездействия финансового управляющего на должника.

Правоприменитель, в частности, вменял должнику недобросовестное поведение в связи с несообщением суду о наличии у него имущества. При этом не было учтено, что правомочия должника в период процедуры банкротства существенно ограничены: все обязательства, касающиеся имущества, включая регистрацию и извещение о его существовании, должен осуществлять финансовый управляющий. Более того, последний как профессиональный субъект располагает большими возможностями и ресурсами для получения информации о наличии имущества у должника. Соответственно, на управляющего распространяется повышенный стандарт осмотрительности.

Во-вторых, это непропорциональное вмешательство в конституционное право должника как лица с инвалидностью, имущество которого не является «роскошным», в случае допущения его недобросовестности.

Даже в ситуации презюмирования недобросовестного поведения заявителя жалобы (с чем он выражал несогласие в рамках первой проблемы) ограничение его конституционного права не отвечает требованиям соразмерности (ч. 2 и 3 ст. 55 Конституции). Представляется, что в ситуации, когда должник относится к социально уязвимой категории граждан, его единственное жилье не подпадает под критерии «роскошного», а лишение единственного жилья лишь частично удовлетворит имущественные притязания кредитора – мера, направленная на полное лишение должника конституционного права, не является пропорциональной. Для достижения цели удовлетворения требования кредитора могли, на мой взгляд, использоваться менее «инвазивные» средства. Применение наиболее обременительной меры значительно смещает баланс интересов сторон: выгода для кредитора носит ограниченный характер, тогда как для должника ущерб в виде лишения единственного жилья несоразмерно велик.

В Определении от 17 июля 2025 г. № 2017-О КС акцентировал внимание на принципе добросовестности, предусматривающем добросовестное сотрудничество должника с судом, финансовым управляющим и кредиторами, в том числе недопущение сокрытия обстоятельств, которые могут отрицательно повлиять на возможность удовлетворения требований кредиторов и затруднить разрешение судом вопросов. Этот принцип составляет основу баланса интересов кредитора и должника.

При этом суды вправе отказать в защите прав должника, если приобретение имущества совершено со злоупотреблениями, что позволяет применить к должнику предусмотренные законом последствия (Постановление КС от 26 апреля 2021 г. № 15-П). То есть при установлении недобросовестности должник может быть лишен принадлежащего ему единственного жилья.

На мой взгляд, Определение от 17 июля 2025 г. № 2017-О демонстрирует противостояние частноправовой категории «добросовестность» и конституционного принципа социального государства. Подход КС в части недобросовестности должника в сущности позволяет преодолевать ключевые элементы его правовой позиции, предотвращающие поражение должника в его конституционном праве на жилье и образующие суть института исполнительского иммунитета, а именно:

• недопущение нарушения существа права на жилье и умаления человеческого достоинства;
• сохранение жилищных условий, приемлемых в конкретной социально-экономической обстановке;
• возможность реализации только «роскошного» имущества, стоимость которого позволяет удовлетворить имущественные притязания кредитора и при этом сохранить возможность реализации конституционного права должника на жилище;
• сохранение сути отказа от исполнительского иммунитета как эффективного способа удовлетворения требований кредитора, а не трансформация его в «санкцию» за неисполненные долговые обязательства;
• оставление должника без пригодного для жилья помещения площадью по крайней мере не меньшей, чем по нормам предоставления жилья на условиях социального найма.

Таким образом, представляется, что придание критерию добросовестности превалирующего значения может вытеснить гарантии сохранения ядра конституционного права на жилье: должник лишается единственного жилья и – в отличие от обладателя «роскошного» жилья – не вправе претендовать на так называемое замещающее жилье.

Между тем социальное государство провозглашается как конституционная ценность (ч. 1 ст. 7 Конституции) и предполагает, в частности, сохранение условий для нормального существования граждан, их социальной защищенности. Реализация принципа социального государства может вступать в коллизию с принципом правового государства, представляя собой исключение из требования формального равенства. То есть стремление к выравниванию фактических возможностей граждан способно преодолеть формальное равенство перед законом. Однако в вопросе исполнительского иммунитета принцип социального государства, по сути, замещается гражданско-правовой категорией добросовестности.

Возникает вопрос: может ли такая оценочная категория, как «добросовестность», содержание которой зависит от усмотрения правоприменителя, служить основанием для лишения лица базового конституционного права и, как следствие, – умаления достоинства личности?

Не нивелируя значение принципа добросовестности, в том числе для реализации прав кредитора, его «механическое» применение в качестве ограничительного инструмента не представляется справедливым. Полагаю, правоприменителю стоит учитывать индивидуальные обстоятельства должника и членов его семьи, а также по возможности использовать менее категоричные меры, способные обеспечить баланс интересов сторон. Кроме того, представляется, что требование добросовестного поведения должно распределяться равномерно и соразмерно возможностям участников правоотношений, а не выражаться в перекладывании данного бремени на более слабую сторону (как в деле заявителя жалобы).

В противном случае возникает сомнение: если в силу одной лишь недобросовестности возможно лишить должника права на жилье и умалить его достоинство, может быть, тогда право должника на «неприкосновенность минимума его имущества» не является подлинно «неотчуждаемым» и настолько значительным, «что позволяет ограничить собой даже неотчуждаемые права других лиц»²?

Принцип социального государства позволяет государству вмешиваться в частноправовые отношения для защиты слабой стороны – того, кто фактически не равен в возможностях. Конституционный Суд подтверждал данный подход, в том числе в делах об исполнительском иммунитете, гарантируя сохранение единственного жилья. В связи с этим неясно, почему в ситуации, когда должник является лицом с инвалидностью – т.е. представителем уязвимой группы, ради защиты которой, в том числе, существует социальное государство, – данный принцип оказался не приоритетным.

Такой подход порождает методологический разрыв: если смысл социального государства заключается в поддержке слабой стороны правоотношений, как объяснить безусловный отказ в предоставлении гарантий наиболее незащищенному лицу? Этот парадокс демонстрирует неопределенность конституционно-правового подхода, когда социальная ориентированность в некоторых случаях может уступать формальной – не учитывающей контекста – оценке поведения лица.