Вопрос смешения суррогатного материнства и преступного деяния остается нерешенным

27 ноября 2025 г. Конституционный Суд вынес определения № 3113-О; № 3114-О и № 3115-О по жалобам, подготовленным мной в соавторстве в интересах иностранных граждан, которые столкнулись с изъятием детей, рожденных с помощью технологии суррогатного материнства, вследствие вынесения обвинительных приговоров в отношении третьих лиц. «АГ» ранее писала об этом.

Несмотря на частичное подтверждение правильности позиции заявителей, Конституционный Суд не привел исчерпывающее решение ключевой проблемы – смешения законного договора суррогатного материнства и преступной сделки купли-продажи детей.

Рассматриваемые дела дополнительно осложнены тем, что некоторые ординарные суды усомнились в наличии генетического родства детей с обоими родителями. В связи с этим возникает вопрос о возможности возвращения детей в семью без абсолютизации критерия биологического родства – в пользу реальных интересов несовершеннолетних.

Определения Конституционного Суда привлекли внимание профессионального сообщества и были оценены некоторыми экспертами положительно. Действительно, уточнение смысла нормативных положений в отдельных аспектах внесло позитивный вклад в правовую систему. Однако, во-первых, конституционные права заявителей жалоб не защищены – воссоединение родителей и детей остается невозможным. Во-вторых, при «половинчатом» подходе КС сохраняются риски изъятия детей и для других родителей, которые могут оказаться в схожей ситуации наличия уголовных дел, возбужденных в отношении третьих лиц.

Фактическое придание конституционного истолкования положениям ст. 55 Закона об основах охраны здоровья граждан¹

Начальные фрагменты определений № 3114-О/2025 (по жалобе супругов из Республики Филиппины Д.К. и Ф.К.) и № 3113-О/2025 (по жалобе гражданина США и Республики Филиппины К.П.) задали позитивный тон.

Напомню, в качестве первых вопросов в двух жалобах указывались допустимость применения суррогатного материнства при наличии генетической связи ребенка с одним из потенциальных родителей в соответствии с предыдущим регулированием и возможность установления отцовства единственного родителя после применения им ВРТ.

Конституционный Суд фактически согласился с толкованием заявителей в обоих вопросах, пусть и не предоставив развернутую аргументацию и ограничившись ссылками на свою ранее высказанную позицию и позицию Верховного Суда РФ.

В деле супругов Д.К. и Ф.К. Конституционный Суд сослался на позицию Верховного Суда, изложенную в Определении от 22 августа 2023 г. № 4-КГ23-41-К1, о достаточности генетической связи ребенка с одним из потенциальных родителей для осуществления программы суррогатного материнства в контексте предыдущего регулирования. Важность этого вывода сложно переоценить, особенно учитывая, что ранее идентичный вопрос поднимался в деле граждан Австралии А.К. и Д.К. (Определение от 20 апреля 2023 г. № 756-О). Тогда КС прекратил производство по делу и не высказался по существу жалоб.

Дополнительный риск создавался также Определением от 13 мая 2025 г. № 1222-О, в котором КС поддержал позицию законодателя, закрепившего обязательность наличия генетической связи ребенка с обоими родителями в рамках уже нового регулирования. Тем не менее в деле Д.К. и Ф.К. Суд фактически придал оспариваемому положению конституционно-правовое истолкование.

В деле К.П. Конституционный Суд сослался на свою ранее выраженную в Постановлении от 29 июня 2021 г. № 30-П позицию: установление отцовства мужчин в отношении детей, рожденных суррогатной матерью, может быть оправдано лишь необходимостью легализации правовой связи таких детей с их генетическими отцами и тем самым установлением родительского обеспечения, пусть и в лице единственного родителя. То есть Суд вновь согласился с позицией заявителя: даже если закон прямо не дозволяет обращение мужчины как единственного родителя к услуге суррогатного материнства (хотя и не запрещает), это не должно препятствовать последующему признанию правовой связи между отцом и ребенком.

Проблема влияния уголовных дел в отношении посредников на права родителей

В первых двух жалобах заявители также оспаривали конституционность ст. 127.1 УК РФ во взаимосвязи с ч. 9 ст. 55 Закона об основах охраны здоровья. Они оказались в ситуации, когда уголовные дела, возбужденные в отношении третьих лиц по ст. 127.1 УК, напрямую оказали влияние на разрешение гражданско-правового спора – определение судьбы детей. Заявители жалоб не привлекались к уголовной ответственности, не принимали участия в уголовных делах. Однако несмотря на это обвинительные приговоры, приобщенные в качестве письменных доказательств судами, в сущности выступили основанием для отказа в возвращении детей. Воздействие уголовной статьи на права заявителей, а также ее системное единство с положением Закона об основах охраны здоровья, на мой взгляд, сложно отрицать.

Тем не менее КС оставил неразрешенным принципиальный вопрос об отграничении законного договора суррогатного материнства от уголовно наказуемой сделки купли-продажи детей. Несмотря на то что заявители не привлекались к уголовной ответственности, фактически им было инкриминировано совершение с обвиняемыми сделки купли-продажи детей (на что эксплицитно указывалось судами).

Одновременно заявители поставили перед КС в рамках совместной жалобы проблему процессуальной стороны использования приговоров, оспорив конституционность ч. 4 ст. 61 ГПК РФ как позволяющей фактически преюдицировать выводы из приговоров по уголовным делам, в которых заявители не имели процессуального статуса. При исследовании приговоров как письменных доказательств в гражданском процессе де-факто происходит переоценка обстоятельств, установленных судом по уголовному делу. Но КС в данном случае также не усмотрел дефекта, признав такую практику допустимой.

Вернемся к материальной стороне вопроса – разграничению суррогатного материнства (возмездной медицинской услуги) и преступления в виде торговли детьми. Представляется, что любые нарушения закона в части регулирования договора суррогатного материнства не могут автоматически трансформироваться в уголовно наказуемое деяние. То есть недопустимо применение мер уголовно-правовой ответственности во всех случаях, когда произошло отступление от норм, регулирующих суррогатное материнство. Чтобы деяние конституировало преступление, оно должно характеризоваться общественной опасностью (ст. 14 УК), а не просто противоречить положениям регулятивного законодательства.

Во многом указанная проблема смешения связана с недостаточной, на мой взгляд, урегулированностью договора суррогатного материнства, имеющего межотраслевую природу. Полагаю, некоторую ясность в этом вопросе могло бы внести отдельное закрепление такого договора в Гражданском кодексе РФ с определением существенных условий, сторон, их прав и обязанностей, а также форм ответственности за неисполнение или ненадлежащее исполнение договора. Это позволило бы четко очертить сферу гражданско-правовых нарушений и исключить их криминализацию.

В качестве одного из критериев разграничения договора и преступления, как правило, выделяют наличие генетической связи ребенка хотя бы с одним из потенциальных родителей. Собственно, и Конституционный Суд, отказывая в рассмотрении жалобы супругов Д.К. и Ф.К., указал на установленную судами недостоверность молекулярно-генетической экспертизы. При этом один лишь критерий отсутствия генетической связи не может образовывать преступление без использования его в кумуляции с иными критериями – в частности, наличием умысла на совершение сделки купли-продажи ребенка.

Однако можно ли утверждать, что даже при отсутствии генетической связи с обоими родителями или сомнениях в действительном отсутствии такой связи допустимо возвращение ребенка в семью, исходя из принципа приоритетности интересов последнего?

В рассматриваемых делах одним и тем же генетическим экспертизам была дана дифференцированная оценка. Так, в Определении ВС № 4-КГ23-41-К1 указано на доказанность биологического родства Ф.К. и двойни, что, очевидно, не мог не заметить и Конституционный Суд, апеллируя к позиции ВС. В то же время, например, после приобщения приговоров суды признавали те же экспертные заключения недостоверными. То есть в обоих делах наблюдается противоречивая оценка результатов экспертиз, что не позволяет утверждать об абсолютном и неопровержимом отсутствии родства между заявителями жалоб и детьми. Латинская максима in dubio pro libertate предписывает принимать решение в пользу свобод при наличии любых сомнений.

Согласно ч. 4 ст. 67.1 Конституции дети являются важнейшим приоритетом государственной политики; государство создает условия, способствующие их развитию. Для физиологического, психоэмоционального развития ребенка семья является наиболее благоприятной и комфортной средой. Воспитываясь в семье, ребенок находится в естественной, более определенной обстановке, ощущая безопасность и получая заботу. Между тем в подобных делах, осложненных уголовным элементом, аргумент о приоритете интересов детей выступает, по сути, в пользу госорганов, обосновывающих изъятие детей потенциальной угрозой со стороны родителей.

Ни в коем случае не оправдывая торговлю детьми и не отрицая монструозность такого деяния, приравнивание действий родителей к преступным в рассматриваемых случаях представляется неоправданным с учетом следующих факторов:

• противоречивой оценки выводов молекулярно-генетической экспертизы, отсутствия четкого и однозначного вывода о неродстве заявителей и детей;
• выдачи органом ЗАГС свидетельств о рождении детей с указанием заявителей в качестве родителей;
• отсутствия доказательств причинения вреда детям или риска такого причинения со стороны заявителей, нарушения каким-либо образом их интересов;
• интенции родителей, их волевого решения воспитывать детей в родительской любви и заботе, на что указывалось судами, поддержавшими доводы заявителей.

Насколько при таких условиях в действительности обоснованно невозвращение детей, лишение их устойчивого правового статуса? Не следует ли правоприменителю исходить из приоритетности интересов конкретного ребенка (без сугубо абстрактного восприятия таких интересов), оценивать всесторонне обстоятельства дела, избегая формализма, и рассматривать изъятие детей исключительно как крайнюю меру²? Ведь ничто, по сути, не препятствует установлению де-факто семейной связи между родителями и детьми без придания преимущественного значения биологическому родству (исходя из приоритетности семейной среды для развития ребенка).

Возможность передачи детей родителям даже при отсутствии генетической связи с обоими родителями может показаться спорной³. Однако еще более спорной представляется передача детей органам опеки и попечительства в отсутствие доказательств, очевидно свидетельствующих о наличии угрозы со стороны родителей, а также убедительного обоснования предпочтительности изъятия детей. Ведь если окажется так, что в результате допущенной ошибки дети были произвольно сепарированы, даже попытки исправить ситуацию при разорванной эмоциональной связи заявителей и детей могут оказаться тщетными.

Из анализа определений КС возникает вопрос: возможно ли в принципе защитить права родителей, оказавшихся в подобной ситуации обращения к суррогатному материнству и дальнейшего появления уголовного фона? Как показали эти дела, препятствие возникает на стадии соблюдения требований допустимости. Оспаривание конституционности ст. 127.1 УК, фактически примененной в гражданском споре, оказалось для заявителей безрезультатным.

В заключение добавлю, что вероятность разрешения такого деликатного вопроса на текущем этапе представляется минимальной, особенно учитывая ужесточение законодательства о суррогатном материнстве (в том числе в отношении иностранных граждан). В то же время точечное внесение определенности в правовое регулирование может вселить надежду на возможность проконституционного продвижения в этом вопросе – пусть медленного, осторожного и фрагментарного.