С УПК РФ я работаю с момента его вступления в действие в 2002 г. – сначала как следователь прокуратуры, затем с позиции законодателя, будучи депутатом Госдумы, и далее – в адвокатской деятельности.
Принятие нового УПК, на мой взгляд, было обусловлено прежде всего введением судебного надзора за деятельностью следствия – с 2002 г. решение об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу (и ряд иных решений) стал принимать суд, тогда как согласно УПК РСФСР, такое решение принимал прокурор.
Будучи наслышан от старших коллег о том, как вопрос о заключении обвиняемого под стражу решался прокурорами, и являясь непосредственным участником (с обеих сторон процесса) судебных заседаний по рассмотрению ходатайств об избрании меры пресечения по правилам УПК РФ, отмечу, что самая строгая мера пресечения стала избираться гораздо чаще и зачастую – в отсутствие веских к тому оснований.
Первое, что принимает во внимание суд, решая вопрос об избрании меры пресечения, – тяжесть предъявленного обвинения: «При рассмотрении ходатайства ˂…˃ об избрании в качестве меры пресечения заключения под стражу суду надлежит учитывать ˂…˃ тяжесть преступления» (п. 6 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 19 декабря 2013 г. № 41). При этом суд не оценивает доказательства вины, имеющиеся у следствия: «Проверяя обоснованность подозрения в причастности лица к совершенному преступлению, суд не вправе входить в обсуждение вопроса о виновности лица» (п. 2 Постановления № 41).
Такое положение дел привело к тому, что следствие нередко использует обвинение для максимального упрощения процедуры получения «санкции» суда на заключение подозреваемого (обвиняемого) под стражу. В свою очередь, самая строгая мера пресечения зачастую используется для получения от подозреваемого (обвиняемого) признания им вины, хотя бы частичного. На предварительной стадии расследования распространен прием, заключающийся в том, что подозреваемому предлагается выбор: или он признает вину и остается на свободе (например, под подпиской о невыезде), либо не признает и заключается под стражу.
Помимо того, что признание вины существенно упрощает работу следователю, оно нередко влечет изобличение соучастников, а это зачастую приводит к оговору.
Предъявив в первые сутки расследования «дежурное» обвинение, следователь тем самым зачастую предопределяет решение суда об избрании меры пресечения, в том числе самой строгой.
Удовлетворив большинство ходатайств следственных органов об избрании (продлении) стражи, суды тем самым существенно упростили стандарты доказывания. Так, следователи нередко мотивируют ходатайства о заключении под стражу тем, что обвиняемый может «иным» способом воспрепятствовать производству по делу, поэтому, помимо прочих оснований, ему следует избрать самую строгую меру пресечения. Впоследствии эта формулировка повторяется и в решении суда по данному вопросу. Но что скрывается под «иным» способом? От чего защищать подзащитного? Ведь, по аналогии, предъявление обвинения в совершении какого-то «иного» преступления представляется абсурдом. В таком случае почему вменение подозреваемому (обвиняемому, подсудимому) «иного» способа при избрании меры пресечения в виде стражи практически стало нормой?
Причина, по которой при избрании меры пресечения суд лишен возможности оценивать доказательства обвинения, объяснима – чтобы не порождать коллизий, поскольку при рассмотрении дела по существу суд может оценить доказательства по-иному. В целом это разумное, на мой взгляд, правило. Но и «предрешенность» ходатайства следователя о заключении обвиняемого под стражу – серьезная проблема.
В связи с этим представляется целесообразным на законодательном уровне обязать суд оценивать хотя бы суть предъявленного обвинения, исследовать хотя бы, как раскрыты признаки преступления, все ли они присутствуют, соответствуют ли они той статье УК РФ, которая вменяется обвиняемому.
Например, предъявляя обвинение по делам об экономических преступлениях, следователи порой описывают обычную деятельность хозяйствующего субъекта, только заменяют слова «договорился» на «вступил в сговор», «получил прибыль» на «причинил ущерб» и пр. Зачастую имеет место непонимание сути экономического преступления, основным свойством которого является использование полученного имущества в личных целях. При этом следствие вменяет подозреваемому (обвиняемому), что он «распорядился имуществом по собственному усмотрению». Но ведь это прямая обязанность руководителя – распоряжаться имуществом вверенного ему в управление юрлица, совершать сделки и стремиться к достижению ключевой цели предпринимательской деятельности – получению прибыли.
Процедуру предъявления обвинения, как представляется, разумнее всего изменить.
Опираясь на собственный опыт работы следователем, отмечу, что лучше всего начинаешь понимать, все ли обязательные признаки преступления доказаны по делу, только в процессе составления постановления о привлечении лица в качестве обвиняемого. В силу этого, а также поскольку на стадии предварительного следствия прокурор не связан различными внутриведомственными ограничениями (например, «давлением» статистической отчетности, определяющей эффективность работы следственного органа), обязанность по вынесению постановления о привлечении в качестве обвиняемого следует возложить на прокурора. На этой стадии прокурор более свободен в оценке обстоятельств дела.
Надеюсь, предложенные идеи найдут отклик не только в профессиональном сообществе, но и у субъектов законодательной инициативы, многие из которых – опытные правоприменители в прошлом.
