Проект федерального закона о платформенной экономике в Российской Федерации, размещенный для общественного обсуждения в ноябре 2024 г., призван систематизировать отношения между операторами цифровых платформ (далее – оператор, платформа), их партнерами и пользователями. В условиях стремительного роста онлайн-торговли и цифровых услуг необходимость подобного регулирования очевидна. Однако модель, предложенная в законопроекте, вызывает ряд вопросов, часть из которых будет рассмотрена в данном материале.
Законопроектом, в частности, предлагается наделить оператора платформы полномочиями, имеющими, по сути, санкционный характер. Так, в соответствии с п. 7 ч. 4 ст. 5 законопроекта оператор обязан раскрывать партнеру принципы формирования рейтинга (товара, работы, услуги, партнера), основания для его снижения, а также последствия, наступающие при достижении определенных значений. Хотя напрямую право оператора снижать рейтинг не декларируется, определение рейтинга, содержащееся в п. 14 ст. 2, предполагает, что он формируется с учетом оценок пользователей и иных параметров, предусмотренных правилами платформы.
Таким образом, фактически легализуется право оператора влиять на рейтинг партнера в одностороннем порядке. Кроме того, норма ч. 1 ст. 12 законопроекта позволяет оператору прекращать или ограничивать размещение карточек товаров при наличии оснований, предусмотренных договором, а ч. 2 – блокировать доступ к личному кабинету. Параллельно в ст. 9 предлагается наделить оператора правом оказания платных услуг, влияющих на поисковую выдачу, с обязательным обозначением таких карточек. Все эти меры применяются вне государственного контроля.
Несмотря на то что ст. 13 законопроекта формально предусматривает досудебную процедуру обжалования, ее реализация планируется исключительно внутри интерфейса платформы – без участия нейтральной стороны. Отсылка к наделению правительства полномочиями по установлению дополнительных требований к системе досудебного рассмотрения жалоб, на мой взгляд, вряд ли поможет исправить ситуацию в обозримом будущем, учитывая отсутствие соответствующих подзаконных актов.
Кроме того, допустимо ли на законодательном уровне предоставлять одной стороне право на фактическое применение ограничений в отношении другой – без государственного и судебного контроля, а также вне пределов баланса договорных интересов? Полагаю, наделение такой возможностью в отсутствие процессуальных ограничений противоречит основам частноправового регулирования.
Отношения между оператором платформы и партнером строятся на договорной основе, но по своей природе это – договор присоединения: его условия формируются платформой, и мне, например, не известны случаи, в которых малому бизнесу удалось изменить эти условия до подписания договора.
Согласно ст. 310 ГК РФ односторонний отказ от исполнения обязательства или его изменение допускаются лишь в случаях, предусмотренных законом или договором. На первый взгляд, в ст. 12 законопроекта учитывается данный принцип – например, при нарушении законодательства, условий соглашения или наличии признаков неправомерного доступа. Однако отсутствие независимого механизма верификации этих оснований усиливает риск произвольного ограничения доступа партнера к экономической инфраструктуре. Кроме того, как указано в п. 9 Постановления Пленума ВАС РФ от 14 марта 2014 г. № 16: если договор присоединения содержит явно обременительные условия, нарушающие баланс интересов сторон, одна из которых фактически не могла влиять на содержание договора, такие условия могут быть признаны несправедливыми, а договор – подлежащим корректировке или расторжению.
В цифровой экономике, где договорные отношения формируются под воздействием интерфейса и алгоритма, а не переговоров и взаимных уступок, риски для слабой стороны правоотношений становятся системными. Это требует дополнительной правовой защиты, направленной на предотвращение злоупотреблений доминирующим положением и сохранение юридической определенности как одного из элементов правовой стабильности. При этом речь идет не только об отказе от исполнения, но и о приостановлении предоставления ключевой услуги – доступа к цифровому каналу продаж и логистики. С учетом рыночного доминирования отдельных платформ подобная мера может иметь не только правовые, но и социально-экономические последствия. Следовательно, любое ограничение должно быть соразмерным, обоснованным и проверяемым.
Дополнительную правовую неопределенность вносит возможность использования автоматизированных систем для принятия решений. В соответствии с п. 1 ст. 2 законопроекта такие системы могут работать без участия человека. Однако алгоритм не является субъектом права. Все действия, влекущие юридические последствия, должны рассматриваться как действия оператора – со всеми вытекающими обязанностями по их мотивированию, документированию и правовой защите. Реализация автоматизированных рейтингов, фильтрации или блокировки не освобождает платформу от ответственности за последствия таких действий. В противном случае возникает правовой вакуум, в котором управляемое программой решение порождает ограничение имущественных прав без возможности оперативного реагирования.
Если основания для снижения рейтинга не будут подлежать независимой оценке, а обжалование будет осуществляться в системе, администрируемой тем же субъектом, который применил такую меру, возникают реальные предпосылки для нарушения принципа равенства и объективности, что может повлечь трансформацию внутреннего регламента в инструмент давления. Перенос бремени доказывания правомерности поведения на партнера противоречит базовой логике гражданского оборота.
Также представляется неоднозначной правовая квалификация договора между оператором платформы и партнером. Учитывая, что такой договор заключается с неопределенным кругом лиц на стандартных условиях, по смыслу ст. 426 ГК он может обладать признаками публичного. В этом случае оператор обязан предоставлять желающим доступ на равных условиях и не вправе отказывать в подключении или ограничивать предоставление услуги без объективно обоснованных причин.
Между тем норма ст. 12 законопроекта позволяет оператору прекратить доступ партнера к личному кабинету (в том числе в форме блокировки) по основаниям, указанным в договоре, либо при наличии признаков нарушения (ч. 2), причем уведомление может быть направлено в день применения данной меры (ч. 4). Такая модель взаимодействия, при которой оператор одновременно формулирует правила, квалифицирует поведение партнера и реализует последствия, не будучи ограничен внешним контролем, в условиях квазимонопольного положения может нарушать баланс интересов сторон и ставит под сомнение соблюдение публичных обязательств.
Ситуация усугубляется характером договорных отношений. Платформа, как правило, оставляет за собой право в любой момент изменить условия взаимодействия, направив уведомление о вступлении изменений в силу. Такая модель сближается с рамочной конструкцией, но без понятных пределов допустимого. В отличие от классического рамочного договора, договор с платформой может допускать неограниченное обновление условий без акта согласования, что противоречит положениям ст. 428 и 450 ГК. Условия сделки – особенно те, которые влекут санкционные последствия, – не могут быть сконструированы по принципу автоматического согласия без предоставления разумного срока и реального права на отказ, иначе партнер оказывается «связан» обязательством, содержание которого может изменяться в будущем.
В условиях, когда договор между оператором платформы и партнером заключается в форме присоединения и содержит положения, подлежащие одностороннему изменению, уместно провести аналогию с договорной практикой в сферах деятельности субъектов естественных монополий. Законодательством предусмотрено, что для таких субъектов (в том числе в сфере электроэнергетики, газоснабжения, железнодорожного транспорта, водоснабжения) формы договоров с потребителями утверждаются правительством или уполномоченными органами. Подобное регулирование используется в случаях, когда характер услуги, уровень зависимости одной из сторон и отсутствие альтернатив создают объективную необходимость в дополнительной правовой предопределенности.
Договор между платформой и партнером при его частноправовой природе в ряде случаев по фактическому положению сторон оказывается близким к отношениям, складывающимся с участием естественной монополии. В ситуациях, когда цифровая платформа занимает доминирующее положение на соответствующем сегменте рынка и предоставляет технологическую инфраструктуру неопределенному кругу лиц, вопрос формализации существенных условий договора на уровне подзаконного акта выходит за рамки теории и приобретает практическое значение. Применение типовой формы договора – не как исключение из принципа свободы, а как гарантия равных условий, правовой определенности и минимизации риска злоупотреблений, – может стать фактором, обеспечивающим баланс интересов сторон без необходимости прибегать к вмешательству в предпринимательскую модель.
Не менее значим и вопрос о соблюдении принципа добросовестной конкуренции. Если алгоритм фильтрации влияет на видимость карточек товара, а оператор одновременно оказывает платные услуги по продвижению, возникает риск конфликта интересов. В подобных условиях уместно предположение, что платформа может использовать инструмент модерации для перераспределения спроса между участниками. Такое поведение, особенно в ситуации доминирующего положения, может подпадать под признаки недобросовестной конкуренции в контексте Закона о защите конкуренции и КоАП РФ. Цифровая модерация, если она влияет на доступ к рынку, должна быть прозрачной.
Наконец, не менее остра проблема процессуальной защиты. Законопроект ограничивается указанием на досудебную процедуру внутри платформы (ст. 13), не предусматривая публичного установления регламента. Такая конструкция, на мой взгляд, не может служить полноценной гарантией защиты прав. В случае потери партнером доступа к кабинету формирование доказательств, необходимых для обращения в суд, может оказаться весьма сложной задачей.
Резюмируя, подчеркну, что платформа может модерировать бизнес, но не должна подменять собой суд. Между тем структура договора и цифровых санкций требует дополнительных правовых ограничений. Возможность одностороннего вмешательства в имущественные интересы контрагента должна сопровождаться прозрачными процедурами, мотивировкой, возможностью независимого пересмотра и соблюдением презумпции добросовестности. Упрощение оборота не должно становиться заменой правовому порядку. Представляется, что в условиях складывающегося цифрового дисбаланса именно государство должно задать пределы допустимого – в интересах правовой устойчивости и справедливости.
Представленный законопроект, несмотря на заявленную цель комплексного регулирования платформенной экономики, в текущей редакции демонстрирует системные перекосы в распределении прав и обязанностей сторон правоотношений. Предоставление платформам односторонних прав при отсутствии внешнего контроля и процессуальных гарантий создает предпосылки для нарушения основ гражданского оборота. Чтобы избежать институционализации цифрового неравенства, законопроект, на мой взгляд, требует существенной переработки в части процедур досудебной защиты, пределов автоматизации, механизма контроля санкций и типовых условий договора.
