В январе 2023 г. Б. и его знакомая на машине приехали в парк, где собирали ветки деревьев для декоративных поделок, чем вызвали подозрение у сотрудников ГАИ, которые блокировали автомобиль, мотивируя тем, что Б. якобы начал движение задним ходом. После осмотра автомобиля правоохранители обнаружили в нем ящик с несколькими сотнями разных патронов, а также выяснили, что Б. лишен водительского удостоверения. Примечательно, что автомобиль не принадлежал Б. – кроме него, в страховку были вписаны еще шесть лиц.
Позднее на место прибыли другие экипажи и руководство ГИБДД и начали пересаживать Б. из одного патрульного автомобиля в другой. После очередной пересадки на полу машины руководства ГИБДД правоохранители обнаружили сверток с мефедроном и посчитали, что он принадлежит Б.
Далее члены опергруппы изъяли патроны и сверток; там же, на улице, провели личный досмотр Б., а сотрудники ГИБДД составили административные документы.
В день задержания Б. я принял на себя его защиту, привел следователю и его руководителю аргументы, подтверждающие, что обстоятельства задержания подзащитного, изъятия патронов и мефедрона представляются сомнительными и необходимо тщательное разбирательство. Однако в отношении Б. все же было возбуждено дело по ч. 2 ст. 228 УК РФ, он был задержан в порядке ст. 91 УПК РФ. Также следствие направило в суд ходатайство о заключении Б. под стражу. Суд, однако, отказал в удовлетворении ходатайства и избрал меру пресечения в виде домашнего ареста, мотивировав решение следующим образом: «судом отвергается, что Б. окажет давление на свидетелей, скроется, уничтожит или фальсифицирует доказательства. Ранее Б. таких действий не предпринимал».
Далее я узнал, что среди массы сигнальных и строительных патронов оказались три боевых и дознаватель возбудил дело по ст. 222 и 264.1 УК.
В первые дни я отыскал четырех понятых, один из которых высказал предположение, что наркотики и патроны Б. подброшены. Также выяснилось, что понятые подписали пустые протоколы осмотров мест происшествия и не видели ни свертка с мефедроном, ни боевых патронов, ни их изъятия, ни упаковки. Другие понятые сообщили, что при личном досмотре на улице, в присутствии женщин Б. пришлось снять брюки и нижнее белье. Кроме того, я опросил супругу одного из понятых, присутствовавшую при личном досмотре задержанного, как лицо иного с задержанным пола, и та сообщила, что при ней Б. снимал брюки и стоял в нижнем белье. Следователю были направлены ходатайства о допросах понятых, однако они так и не были проведены, хотя все понятые проживали поблизости от следственного отдела.
Спустя полгода суд изменил Б. меру пресечения на запрет определенных действий, мотивировав так: «Следователь неоднократно ссылался на необходимость допроса понятых, однако из представленных защитой протоколов опросов понятых установлено, что они проживают в Москве, имеются их телефоны и адреса. Последняя экспертиза проведена три месяца назад, и иных – более значимых – мероприятий по делу не проведено. Допросы полицейских нельзя признать значимыми следственными действиями, так как затруднений в их проведении нет. В период домашнего ареста Б. не пытался скрыться, оказать воздействие на свидетелей, уничтожить доказательства по делу или препятствовать следствию». Также суд признал неэффективность расследования и вынес частное постановление в адрес руководства следственного управления с целью исключения аналогичных нарушений.
Только после моих многочисленных жалоб следователь неохотно (спустя семь месяцев) приступил к допросу понятых.
Подзащитный добровольно предоставил образцы ДНК для исследования, и судебная экспертиза подтвердила отсутствие его следов на свертке.
Ближе к истечению года расследования следователь изменил Б. меру пресечения на подписку о невыезде и надлежащем поведении.
В день задержания подзащитного и в ходе расследования удалось получить копии протоколов осмотров мест происшествия, личного досмотра, рапортов, справок и постановлений в первоначальном виде, что значительно повлияло на итоговое решение по делу. Например, в протоколе изъятия патронов, их количество в описательной и резолютивной частях не совпадало. Также количество патронов не совпадало с данными рапортов эксперта, кинолога и следователя – в их документах количество изъятых патронов было разным и отличалось значительно. Отличалось оно и от указанного в постановлении о назначении экспертизы; в заключении эксперта также фигурировало иное количество патронов.
Ознакомившись с делом в порядке ст. 217 УПК, я выявил существенные различия в протоколах изъятия мефедрона и патронов, включенных в материалы дела и имевшихся в распоряжении защиты. Например, количество патронов в протоколах из материалов дела было изменено путем стирания, соскоба, дописывания цифр. В протокол также были вписаны лица, которые в осмотре не участвовали. Изменению подверглось и постановление о баллистической экспертизе – в моем распоряжении таковых насчитывалось три, и все с разным количеством патронов, разными датами приема экспертом постановлений. Это давало основания полагать, что постановление, вероятно, направлялось эксперту, тот выявлял неточность и неофициально возвращал документ следователю, который корректировал постановление и вновь направлял эксперту. Последний снова регистрировал постановление и принимал его в работу. Однако в дальнейшем эксперт-баллист, очевидно, ошибся, внеся в экспертизу сведения из уничтоженного постановления.
Изменению подверглись также рукописные справки эксперта и кинолога – в них были исправлены цифры. Рапорты оперативников и следователя с перечислением марок патронов и количеством в числе материалов дела обнаружить не удалось. Изменению подверглись и пояснительные надписи, сделанные экспертом на упаковках, в части количества патронов. Путем подчистки изменено время проведения личного досмотра, который проводил оперативник, – до корректировки время соответствовало указанному в протоколе осмотра, и выходило так, что оперативник участвовал в двух действиях одновременно. Поправки были внесены и в постановление о продлении срока проверки сообщения о преступлении до 30 суток, где также было указано количество патронов; подпись прокурора, по моему мнению, в новом постановлении не была похожа на первоначальную. Все эти изменения, на мой взгляд, были выполнены с целью «выровнять» количество патронов, чтобы оно совпало с количеством в других документах. Документы, в которых «выровнять» количество не получалось, просто были удалены из дела.
Кроме того, протокол осмотра мефедрона был неполным – в нем, в частности, не было указано, что именно изъято, каким образом, откуда, как упаковано. Однако после ознакомления с делом эти сведения в материалах дела появились.
Также я сравнил фото боевых патронов, изъятых на месте, и фото патронов, поступивших эксперту. Один из трех патронов на фототаблице к заключению эксперта оказался значительно деформированным, что свидетельствовало о вскрытии упаковки и подмене патронов.
В ходе всего расследования я добивался поиска и приобщения видеозаписей с регистраторов автомобилей ГИБДД. Следователь отвечал, что записи не сохранились, однако в конце расследования записи момента задержания и нахождения Б. в машине ГИБДД все же появились в деле, однако они, на мой взгляд, были грубо смонтированы и «склеены» из разных отрезков.
Кроме того, телефон подзащитного согласно данным биллинга в течение нескольких дней после изъятия включался, при этом его местонахождение не соответствовало адресу следственного отдела, а было зафиксировано за 70 км от него, что давало основания предполагать возможность манипуляций с вещественными доказательствами.
После изучения дела следователю было представлено объемное ходатайство защиты в порядке ст. 217 УПК о выявленных нарушениях при изучении дела с приложенными копиями первоначальных документов, однако следователь отказал в их приобщении к материалам дела, указав, что источник происхождения данных документов неизвестен.
Бесчисленное количество заявлений и жалоб о подлоге и фальсификации материалов дела также не принесли результатов.
Уголовное дело поступило в суд. На предварительном слушании я ходатайствовал о возвращении дела прокурору, однако в удовлетворении ходатайства суд отказал, так как доказательства еще не исследовались.
В ходе судебного следствия версии защиты, изложенные в ходатайстве на предварительном слушании, подтверждались одна за другой, а именно:
- понятые подтвердили, что не видели изъятия патронов и наркотиков. Один из понятых в судебном заседании сообщил, что перед допросом у следователя ему угрожали увольнением с работы, если он не даст показания в пользу обвинения, однако понятой рассказал все как было;
- следователь, проводивший изъятие патронов и наркотика, не смог пояснить суду, какое все-таки количество патронов указано в составленном им протоколе, – то есть не смог назвать указанные в протоколе осмотра исправленные цифры. Также он не смог ответить на вопросы, кто дописывал протокол изъятия мефедрона и кто внес изменения в постановление о назначении баллистической экспертизы;
- оперуполномоченный, проводивший личный досмотр Б., не смог пояснить, кто изменил время в составленном им протоколе, а также кто изменил постановление о продлении срока проверки сообщения о преступлении до 30 суток и подпись прокурора, однако не исключил, что это сделали иные лица. Не смог он также пояснить, почему изъятый им телефон два дня находился за пределами столицы. В судебном заседании оперуполномоченный настаивал, что мефедрон изымали при нем, однако понятые в суде сообщили, что в этот момент оперуполномоченный проводил личный досмотр подозреваемого. Оперативник отрицал, что во время личного досмотра задержанный снимал брюки и нижнее белье, однако понятые подтвердили, что такое указание задержанному дал оперуполномоченный, а по завершении досмотра задержанного на морозе в наручниках со спущенными брюками и бельем оставили стоять на улице, и понятой был вынужден помочь задержанному одеться;
- эксперт не смог пояснить, кто вносил изменения в сделанные им пояснительные надписи на упаковках, а также кто вносил изменения в его рапорт о количестве изъятых патронов, но не исключил, что это сделали третьи лица. Не ответил эксперт и на вопрос о том, почему изъят один боевой патрон, а эксперту предоставлен другой, деформированный. Также он не смог объяснить, почему при изъятии фотографировал капсюль у всех патронов, кроме боевых. Эксперту было нечем подтвердить, что на момент изъятия боевых патронов их капсюли были целыми.
В судебном заседании руководители ГИБДД пояснили, что монтаж записей – это особенности работы видеорегистратора. Также в суде была просмотрена видеозапись, в ходе которой руководители ГИБДД утверждали, в частности, что Б. выбрасывает сверток, хотя ничего подобного на записи видно не было.
К сожалению, за год расследования следователь так и не допросил владельца автомобиля, которым управлял Б. в день задержания, – он случайно погиб, и следствию не удалось выяснить, чьи патроны находились в машине.
Рассмотрение дела в суде проходило очень интенсивно – за пять месяцев было проведено 19 судебных заседаний. Перед началом представления доказательств стороны защиты государственный обвинитель ходатайствовал перед судом о возврате дела прокурору в порядке ст. 237 УПК в связи с наличием препятствий рассмотрения уголовного дела судом. Мы с подзащитным не возражали, так как ранее просили об этом суд.
В решении суд, в частности, подтвердил доводы защиты о существенном различии основных процессуальных документов и указал, что «в присутствии понятых сверток не изымался, свои подписи они на конверте с изъятым свертком не ставили», «суд лишен возможности установить точное количество патронов, изъятых в ходе осмотра, а также установить, были ли среди них патроны калибра ˂…˃ мм, и когда и в какой период они оказались в упаковках и каким образом они оказались у эксперта, и на основании какого постановления».
В заключение добавлю, что данным постановлением суд, на мой взгляд, исключил повторное направление дела в суд с обвинительным заключением.
