Границы обозначены, но проблемы остались

Постановление Конституционного Суда РФ от 31 октября 2024 г. № 49-П по делу о проверке конституционности ст. 195 и 196, п. 1 ст. 197, п. 1 и абз. 2 п. 2 ст. 200, абз. 2 ст. 208 ГК РФ в связи с запросом Краснодарского краевого суда стало, без преувеличения, ключевым актом с позиции рассмотрения «антикоррупционных» и «деприватизационных» исков. КС установил, что природа таких исков – публично-правовая, а также обозначил «пределы» вмешательства в частную собственность и прямо указал на необходимость защиты добросовестных участников оборота.

Однако, как показала практика применения данного постановления, несмотря на значимость правовых позиций высшего судебного органа конституционного правосудия, ряд системных проблем остались нерешенными. Более того, они проявились особенно остро. Сложилась парадоксальная ситуация: попытка разрешить «старые» проблемы «деприватизации» и «антикоррупции» фактически породила новые проблемы, которые только предстоит разрешить.

Неопределенность способов защиты как конституционная проблема

Общей проблемой указанных исков остается вопрос надлежащего способа защиты, избираемого прокурором при формировании исковых требований. В судебной практике все чаще встречаются ситуации, когда в одном иске заявляется несколько взаимоисключающих требований: о признании сделки недействительной, о применении последствий недействительности, об обращении имущества в доход государства, о взыскании убытков и т.д.

Формально подобная «альтернатива» объясняется стремлением обеспечить публичный интерес. Фактически она ставит частного субъекта в ситуацию правовой неопределенности: он лишается возможности выстроить четкую линию защиты, поскольку не понимает, какое именно требование суд сочтет приоритетным. Нередко суды «определяются» со способом защиты лишь в момент вынесения решения, удовлетворяя одно из заявленных требований и игнорируя остальные.

Важно подчеркнуть: речь идет не просто об ошибках правоприменения. Массовый характер подобной практики указывает на дефицит конституционно-правовой оценки допустимых способов защиты при защите публичного интереса либо интереса государства как собственника. Вопрос о том, какие именно способы защиты допустимы и могут ли они заявляться альтернативно, по своей природе выходит за рамки ординарного толкования норм материального и процессуального права и, как представляется, требует разрешения на уровне Конституционного Суда.

Пределы применения подп. 8 п. 2 ст. 235 ГК РФ

Подпунктом 8 п. 2 ст. 235 ГК закреплен специальный механизм изъятия имущества, полученного коррупционным путем. Конституционный Суд в Постановлении от 31 октября 2024 г. № 49-П прямо указал на публично-правовую природу данного института, несмотря на его формальное закрепление в Гражданском кодексе.

Однако указанное разъяснение породило новый пласт практических проблем. В ряде дел суды указали¹, что круг субъектов, подпадающих под действие данной нормы, должен определяться «в каждом конкретном случае». Такой подход фактически нивелирует правовую позицию, изложенную в постановлении: если институт носит публичный характер, его субъектный состав и пределы применения не могут формироваться ситуативно.

В настоящее время отсутствует правовая определенность в вопросе о том, в отношении каких лиц допустимо использование данного механизма и какие гарантии должны предоставляться частному лицу при применении к нему мер публично-правового принуждения в широком смысле. Без ответа остаются вопросы соразмерности, процессуальных стандартов доказывания и пределов усмотрения суда. Очевидно, что в современных реалиях данный институт требует более детализированных разъяснений высшего судебного органа конституционного контроля.

Аффилированность и добросовестность: размытые границы ответственности

Отдельного внимания заслуживает проблема аффилированности коррупционера с иными участниками гражданского оборота. В Постановлении от 31 октября 2024 г. № 49-П прямо указано, что добросовестные участники не должны нести негативные последствия из-за коррупционных действий третьих лиц.

Однако практика пошла по значительно более жесткому пути. Так, в ряде дел наличие в уставном капитале общества денежных средств, полученных коррупционным путем, становится основанием для предъявления исковых требований, в том числе к наемным работникам, например к исполнительному директору. Возникает правовая неопределенность: по каким критериям устанавливается добросовестность и где проходит граница между допустимым контактом с коррупционными активами и аффилированностью с коррупционером?

В Постановлении от 31 октября 2024 г. № 49-П Конституционный Суд сосредоточился преимущественно на классической конструкции добросовестного приобретателя. Однако практика показала², что сегодня практически любой экономический контакт с коррупционными средствами может быть истолкован как неразрывная связь с коррупционером. При этом механическое применение по аналогии стандартов ст. 10 ГК представляется ошибочным: рассматриваемые отношения по своей природе выходят за рамки частноправовых.

Таким образом, представляется, что вопрос о критериях аффилированности, стандарте доказывания и содержании добросовестности в условиях применения публично-правовых санкций требует самостоятельного и четкого разрешения Конституционным Судом.

Выход практики за пределы правовой позиции КС

В Постановлении от 31 октября 2024 г. № 49-П Конституционный Суд специально указал, что сформулированные им выводы относятся исключительно к искам прокурора об обращении в доход государства имущества, приобретенного вследствие коррупционных нарушений, и не могут автоматически распространяться на иные категории дел, включая споры о деприватизации.

Тем не менее судебная практика (например, в Определении ВС РФ от 7 ноября 2025 г. № 306-ЭС25-1133 по делу № А17-1139/2024) пошла по иному пути. В деприватизационных исках вопрос об исковой давности зачастую формально решается со ссылкой на ст. 10 ГК. Прокуроры, как правило, указывают, что применение сроков давности в подобных делах поощряло бы недобросовестное поведение, позволяя нарушителям избежать ответственности.

Однако по существу используется логика, сформулированная в Постановлении КС от 31 октября 2024 г. № 49-П. В антикоррупционных делах Суд исходил из того, что защита добросовестных участников оборота должна сохраняться, а отказ от применения исковой давности допустим лишь в отношении лиц, причастных к коррупции. В деприватизационных спорах эти ограничения фактически исчезают: срок исковой давности не применяется не только к предполагаемым нарушителям, но и к добросовестным приобретателям, участникам обществ и иным лицам, чье поведение не носит противоправный характер.

В результате позиция КС, сформулированная для исключительной ситуации коррупционных нарушений, порой воспринимается судами как универсальный аргумент для изъятия имущества спустя десятилетия после его выбытия из собственности РФ или ее субъектов. Формальная ссылка на ст. 10 ГК лишь маскирует это расширение.

Стремясь очертить рамки, не закрывая пространство для публичного интереса, Постановление от 31 октября 2024 г. № 49-П породило комплекс вопросов, которые практика не в состоянии разрешить самостоятельно. Неопределенность способов защиты, размытые пределы применения публично-правовых механизмов, расширительное толкование аффилированности и фактическое распространение логики указанного постановления за пределы прямо обозначенных Судом рамок – прямые следствия выбранной модели конституционного компромисса.

В этом смысле Постановление от 31 октября 2024 г. № 49-П, на мой взгляд, оказалось скорее не финальной точкой, а отправной. В данном контексте дальнейшее конституционно-правовое уточнение обозначенных вопросов представляется не только желательным, но и необходимым условием сохранения правовой определенности. В заключение добавлю, что в условиях, когда публичный интерес все чаще реализуется с помощью инструментов, затрагивающих частную собственность, запрос на дальнейшее конституционное разъяснение становится не просто актуальным, а неизбежным.