Квалификация места и времени окончания преступления при дистанционном мошенничестве

Дистанционное мошенничество является одной из наиболее острых криминологических проблем современной России. По данным МВД РФ, в 2025 г. зарегистрировано порядка 663 тыс. преступлений, совершенных с использованием информационно-телекоммуникационных технологий, что лишь на 12% меньше, чем в 2024 г. (около 752 тыс.). При этом совокупный ущерб от цифрового мошенничества в минувшем году оценивается в 189,5 млрд руб., – то есть, несмотря на снижение количества преступлений, средний ущерб в расчете на одно дело продолжает расти. До 50% всех зарегистрированных ИТ-преступлений составляют факты дистанционного мошенничества.

На фоне этих угрожающих показателей адвокаты, практикующие в сфере уголовной защиты, все чаще сталкиваются с принципиальной квалификационной проблемой, решение которой прямо влияет как на судьбу подзащитного, так и на эффективность уголовного преследования в целом: где и когда считается оконченным преступление при дистанционном мошенничестве с участием курьера?

Законодательство не дает на этот вопрос исчерпывающего ответа, а сложившаяся практика нередко подменяет уголовно-правовой анализ ситуативной логикой, когда вместо реальных организаторов к ответственности привлекается ближайший «видимый» участник схемы – курьер.

Этот материал посвящен анализу конкретной правовой коллизии, возникающей в типичных уголовных делах о дистанционном мошенничестве, – определению места и времени окончания хищения денежных средств при многоэтапных криминальных схемах с использованием курьеров и цифровых платежных инструментов.

Обратимся к фабуле конкретного уголовного дела¹, характерной для обозначенной категории: Г. предъявлено обвинение в совершении преступлений, предусмотренных ч. 4 ст. 159 УК РФ.

По версии следствия, неустановленные лица, действуя в составе организованной группы, в ноябре–декабре 2025 г. использовали технологию социальной инженерии: потерпевшие – преимущественно пожилые лица – вводились в заблуждение под предлогом защиты сбережений от несанкционированного списания. Участники группы, представляясь сотрудниками правоохранительных органов или банков, убеждали потерпевших снять наличные деньги и передать их «уполномоченному курьеру» для якобы временного хранения на «защищенном счете». Взаимодействие с потерпевшими осуществлялось преимущественно посредством мессенджеров, SIP-телефонии и специально подготовленных скриптов (сценариев разговора).

Согласно обвинению, Г. выполнял роль вторичного курьера – то есть получал наличные деньги от первого курьера (водителя такси), которому их отдавали потерпевшие, после чего на полученные деньги Г. приобретал в криптообменнике цифровую валюту и переводил ее на криптокошелек по указанию куратора.

Аналогичная схема, воспроизводящая этот криминальный алгоритм с детальной точностью, зафиксирована в приговорах судов по всей стране.

Позиция стороны обвинения

В обвинительном заключении место и время совершения преступления определены следующим образом: Г. получил от водителя такси пакет с наличными на сумму 163 тыс. руб. в 14:40 по месту нахождения автомобиля, после чего скрылся с похищенным.

Данная формулировка внешне соответствует требованиям ст. 220 УПК РФ, обязывающей следователя указывать в обвинительном заключении место и время совершения преступления, имеющие значение для дела. Однако она содержит ряд существенных, на мой взгляд, изъянов.

Во-первых, сторона обвинения фиксирует место окончания преступления в точке передачи наличных денег Г. Между тем к этому моменту денежные средства уже фактически выбыли из владения потерпевшей, причем это произошло в момент их передачи водителю такси. Следовательно, если признать моментом перехода имущества в незаконное владение момент передачи денег водителю, то и место, и время преступления определены обвинением неверно.

Во-вторых, согласно ст. 237 УПК неустановление следственным органом места совершения преступления является основанием для возвращения дела прокурору. Неточное установление этого места, влекущее его смешение с местом фактической встречи участников схемы, юридически эквивалентно неустановлению.

В-третьих, по имеющимся в деле данным, Г. не был осведомлен о конечных получателях денежных средств и не преследовал самостоятельной корыстной цели. Он действовал исключительно по инструкции куратора. Вопрос о субъективной стороне деяния – умысле, его направленности и осознанности – остается в подобных делах, как правило, неисследованным.

Правовые критерии определения момента и места окончания преступления

Согласно п. 5 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 30 ноября 2017 г. № 48 «О судебной практике по делам о мошенничестве, присвоении и растрате» (далее – Постановление Пленума ВС № 48) хищение чужого имущества путем обмана или злоупотребления доверием признается оконченным с момента, когда имущество поступило в незаконное владение виновного или других лиц и они получили реальную возможность пользоваться или распорядиться им по своему усмотрению.

Применительно к наличным денежным средствам это означает: преступление окончено не в момент физического захвата денег, а когда виновный приобретает фактическую возможность свободно ими распорядиться. В рассматриваемой схеме эта возможность возникает у организаторов (кураторов) только после того, как полученные наличные конвертируются в криптовалюту и переводятся на указанный адрес кошелька. До этого момента – даже находясь у Г. – деньги фактически не вышли из «транзитной» фазы.

В редакции Постановления Пленума ВС № 48, действующей с 15 декабря 2022 г., применительно к безналичным денежным средствам закреплено, что местом совершения мошенничества является, как правило, место совершения лицом действий, связанных с обманом или злоупотреблением доверием. Территориальная подсудность определяется по месту совершения лицом действий, направленных на незаконное изъятие денежных средств.

При этом в предшествовавшей редакции (действовавшей с 29 июня 2021 г. по 14 декабря 2022 г.) местом окончания мошенничества признавалось место нахождения банковского подразделения, где открыт счет потерпевшего. Эволюция позиции ВС свидетельствует о том, что законодатель и судебная система пока не выработали единого, устойчивого подхода к этому вопросу.

В случае «наличного» мошенничества специального разъяснения Постановление Пленума ВС № 48 также не содержит, что порождает правовую неопределенность. Научная доктрина в данном вопросе также не единообразна.

Место окончания = место фактического завладения

Эту позицию развивают авторы, исходящие из классического понимания хищения как противоправного изъятия и обращения имущества в пользу виновного либо третьих лиц.

По мнению представителей прокуратуры, момент окончания мошенничества наступает, когда имущество «поступило в незаконное владение виновного или других лиц и они получили реальную возможность пользоваться или распоряжаться им», а применительно к безналичным средствам – с момента зачисления средств на счет, с которого виновный может производить операции.

Г.Д. Бадзгарадзе рассматривает несколько возможных «мест» совершения/окончания такого мошенничества (местонахождение виновного лица, потерпевшего, денежных средств) и склоняется к модели, в которой решающее значение имеет место, связанное с движением средств и их обращением в пользу виновного (финансовая организация, где открыт счет)².

Место окончания = место получения возможности распоряжения

Практики подчеркивают, что при мошенничестве с безналичными средствами ключевым является не физическое изъятие, а возможность распоряжения ими (в т.ч. без обналичивания).

В процитированном разъяснении (прокурорское толкование) делается акцент на том, что преступление окончено с момента зачисления средств на счет лица, получившего их мошенническим путем, поскольку именно тогда он получает реальную возможность распоряжаться средствами (производить расчеты, переводы, не обналичивая деньги).
Отсюда следует вывод: местом окончания мошенничества признается место, из которого потерпевший перечислил средства (где для него наступили вредные последствия), что корреспондирует с положениями ч. 2 ст. 152 УПК о месте предварительного расследования.

В статье Л.В. Иногамовой-Хегай и А.С. Куликова о продолжаемой растрате безналичных средств местом окончания мошенничества, состоящего в хищении безналичных средств, является место нахождения подразделения банка или иной организации, где открыт счет потерпевшего³. Такой подход фактически связывает и момент, и место окончания с «банковской привязкой» – местом расположения кредитной организации, где ведется счет, с которого совершено хищение.

Место окончания = место совершения действий (обмана)

Отдельная, более «процессуальная» линия доктрины: для целей подсудности и подследственности местом окончания (и в то же время местом совершения) признается территория, где виновный совершал действия, связанные с обманом или злоупотреблением доверием, а не место наступления имущественных последствий.

С.Б. Ванчиков, В.Б. Дармаев подчеркивают, что с учетом современных разъяснений Верховного Суда местом совершения мошенничества предпочтительно считать место, где совершены действия (или бездействие), образующие объективную сторону деяния. При этом авторы критически оценивают подход, ориентированный исключительно на место нахождения счета или банка⁴.

Специфика криптовалюты как финального инструмента хищения

Конвертация похищенных наличных в криптовалюту с последующим переводом на кошелек организатора принципиально меняет аналитическую картину. Согласно сложившейся судебной практике криптовалюта признается имуществом, обладающим стоимостью и оборотоспособностью и способным выступать предметом хищения. При этом операция обмена наличных денежных средств на криптовалюту является самостоятельным юридически значимым действием. Именно в момент перевода цифровых активов по адресу кошелька куратора у последнего возникает «реальная возможность распоряжаться» похищенным – в том смысле, которое вкладывает в этот критерий Постановление Пленума ВС № 48.

Следовательно, местом окончания преступления в рассматриваемой схеме, как представляется, должно признаваться место совершения криптотранзакции – то есть место, где Г. произвел обмен наличных на цифровую валюту и осуществил перевод. Если это место не установлено, есть основания для возвращения дела прокурору по ст. 237 УПК.

Проблема квалификации роли курьера: соисполнитель или опосредованный исполнитель?

В последние годы сложилась устойчивая практика квалификации действий курьеров по ч. 4 ст. 159 УК как соисполнителей в рамках организованной группы. Суды, как правило, исходят из следующей логики: курьер прибыл по адресу, лично принял денежные средства, а значит, совместно с организаторами совершил действия по изъятию имущества у потерпевшего.

Реальных организаторов – в отличие от курьера – найти сложно: они, как правило, действуют анонимно, используют подменные номера, мессенджеры, VPN и криптовалюту. В связи с этим зачастую именно курьер становится единственным обвиняемым по делу, квалифицированному как совершенное «организованной группой», хотя прочие члены группы остаются неустановленными.

Постановление Пленума ВС № 48 прямо указывает: уголовная ответственность за мошенничество наступает только при установлении изначального преступного умысла на безвозмездное обращение чужого имущества в свою пользу или в пользу третьих лиц. Без исследования субъективной стороны – волевого и интеллектуального элементов умысла – вменять курьеру мошенничество представляется недопустимым.

В исследуемом деле Г. был вовлечен в преступную схему под видом обычного «курьерского» задания: получить пакет с документами и конвертировать его содержимое согласно инструкции. При этом он не являлся инициатором этой схемы; не устанавливал контакт с потерпевшей и не вводил ее в заблуждение; не получал значительной выгоды, соразмерной объему хищения; действовал строго по инструкции куратора, остающегося анонимным.

Квалификация таких действий как соисполнительства требует доказательств того, что Г. осознавал преступный характер операции и желал наступления последствий в виде причинения ущерба потерпевшей. Если Г. добросовестно заблуждался относительно характера своих действий, вопрос об умысле, как представляется, должен разрешаться в его пользу по правилам ч. 3 ст. 14 УПК.

Конкуренция ст. 159 и ст. 187 УК

Отдельного рассмотрения заслуживает вопрос о возможной конкуренции составов смежных преступлений. Поскольку Г. на полученные деньги приобрел криптовалюту и перевел ее по указанию куратора, в его действиях наблюдаются признаки неправомерного оборота средств платежей (ст. 187 УК), а не мошенничества.

Разграничение этих составов осуществляется по объекту посягательства:

• ст. 159 УК посягает на отношения собственности; объективная сторона – обман или злоупотребление доверием с целью завладения имуществом;
• ст. 187 УК посягает на установленный порядок обращения средств платежа; объективная сторона – неправомерный оборот средств платежа – независимо от факта последующего хищения.

Таким образом, в действиях лица, которое не совершало обман потерпевшего, а лишь обналичивало или конвертировало денежные средства, отсутствуют в совокупности признаки мошенничества: противоправное безвозмездное изъятие имущества путем обмана или злоупотребления доверием.

Системные проблемы борьбы с дистанционным мошенничеством

Рассмотренные правовые коллизии являются симптомом более глубокой системной проблемы: правоохранительные органы зачастую фактически переориентированы на преследование курьеров как наиболее уязвимого и доступного звена преступной цепи, уклоняясь от установления и привлечения к ответственности реальных организаторов.

Эта тенденция имеет ряд взаимосвязанных причин.

Первая: анонимность организаторов. Организаторы криминальных колл-центров используют многоуровневую анонимизацию: подменные номера, мессенджеры с шифрованием, зарубежную юрисдикцию. Установить их личность в рамках отдельного уголовного дела крайне затруднительно.

Вторая: правовой иммунитет посредников. Система дистанционного мошенничества выстроена таким образом, что каждый ее участник знает только свою ограниченную роль: курьер не знает жертву; оператор не знает курьера; организатор не общается ни с кем из них напрямую. Это осложняет доказывание субъективной стороны деяния конкретных исполнителей.

Третья: процессуальные трудности. Федеральные законы от 31 июля 2025 г. № 278-ФЗ, № 279-ФЗ и № 280-ФЗ, вступившие в силу 1 сентября 2025 г., предоставили органам предварительного расследования расширенные полномочия по оперативной блокировке счетов и балансов телефонов в рамках дел об ИТ-преступлениях. Однако законодательные новеллы не решают проблему квалификации роли конкретного участника в разветвленной преступной схеме.

Четвертая: отсутствие специальной нормы. В научном сообществе все активнее обсуждается предложение о выделении интернет-мошенничества в самостоятельную статью УК – ст. 159.7. Такой подход, как представляется, позволит законодательно разграничить роли участников преступной схемы, установить дифференцированную ответственность операторов, курьеров и организаторов, а также закрепить специальные правила определения места совершения преступления.

Неправильное определение места совершения преступления влечет не только теоретические, но и сугубо практические последствия.

Во-первых, нарушение подследственности и подсудности. Если преступление фактически окончено в месте криптотранзакции (например, в другом регионе), а дело расследуется и рассматривается по месту получения наличных, нарушается правило территориальной подсудности (ст. 32 УПК).

Во-вторых, основание для возвращения дела прокурору. Согласно ст. 237 УПК неустановление места преступления является самостоятельным основанием для возвращения дела на доследование. Адвокату, выступающему в качестве защитника по уголовному делу, стоит последовательно добиваться такого возвращения, если место криптотранзакции остается невыясненным.

В-третьих, влияние на объем обвинения. Если признать, что моментом окончания является передача денег потерпевшей водителю такси, то Г. к этому моменту на месте событий не присутствовал и каких-либо действий не совершал. В таком случае его возможное участие охватывается не объективной стороной хищения, а последующими действиями по обороту средств – со всеми вытекающими квалификационными последствиями.

В-четвертых, влияние на доказывание умысла. Момент окончания преступления определяет, на какую именно фазу деяния должен распространяться прямой умысел виновного. Если умысел у курьера возник после того, как деньги выбыли из владения потерпевшей, он, полагаю, может нести ответственность не за оконченное хищение, а лишь за возможное пособничество или последующие действия.

Проведенный анализ позволяет сформулировать следующие выводы:

• момент окончания дистанционного мошенничества с участием курьера и последующей конвертацией в криптовалюту определяется не в точке физической передачи наличных курьеру, а в момент, когда организатор (конечный получатель) приобретает реальную возможность распоряжаться похищенным – то есть после завершения криптотранзакции на его кошелек;
• место совершения преступления – применительно к наличному хищению с последующей криптоконвертацией – должно определяться по месту совершения транзакции, а при невозможности его установления – по месту, где были совершены действия по обману потерпевшего (место нахождения потерпевшего);
• квалификация действий курьера как соисполнителя в составе организованной группы не может осуществляться автоматически: суд обязан исследовать субъективную сторону деяния – осознание курьером преступного характера своих действий и направленность умысла на причинение ущерба потерпевшему;
• конкуренция норм УК (ст. 159 и ст. 187) подлежит разрешению с учетом конкретных обстоятельств дела: если курьер не совершал обман потерпевшего, а лишь осуществлял транзакции с денежными средствами, – квалификация по ст. 159 УК требует дополнительного обоснования наличия умысла именно на мошенничество;
• системный аспект. Недостаточная эффективность борьбы с дистанционным мошенничеством обусловлена не только техническими сложностями идентификации организаторов, но и правовой неопределенностью в вопросах места и времени окончания преступления, а также ролевой квалификации участников. Назрела необходимость законодательного закрепления специальных норм, регулирующих ответственность участников многоуровневых цифровых преступных схем, с дифференциацией по роли и умыслу.