Исключительно хорошо, что существует категория дел о восстановлении срока принятия наследства, поскольку каким бы каламбуром это ни звучало, истинно выражение о том, что гражданское право существует для граждан, а не само по себе, поэтому должно, исходя из принципа диспозитивности, предусматривать возможность защиты прав граждан, допустивших какие-либо промахи (разумеется, если они не носят критическое значение и имеют уважительное обоснование). Соответственно, если наследник по уважительным причинам пропустил установленный законом срок принятия наследства, предусматривается восстановление этого срока при соблюдении определенных условий, а именно при наличии уважительных причин пропуска и обращении с соответствующим иском в суд в течение шести месяцев со дня, когда эти причины отпали.
Верховный Суд в профильном Постановлении Пленума от 29 мая 2012 г. № 9 «О судебной практике по делам о наследовании» продублировал предусмотренные в ГК РФ условия, дополнительно отметив исключительность причин, которые могут быть признаны уважительными (тяжелая болезнь, неграмотность).
Однако сейчас очевидно, что в период с 2018 по 2021 г. ВС, рассматривая дела этой категории, устрожил практику их рассмотрения и разрешения, что выразилось в придании юридической силы такому моральному фактору, как обусловленность пропуска установленного законом срока принятия наследства отказом наследника от общения с наследодателем.
Причем устрожение позиции было проявлено довольно решительно, затронув категорию граждан, к которой суды традиционно, еще с советских времен, относились лояльно. Речь идет о лицах, отбывших наказание за совершение преступлений и после этого обращающихся за защитой их прав, – суды защищали их имущественные, жилищные, трудовые и иные права. Однако первые два дела, в которых проявилось устрожение ВС практики рассмотрения таких споров, – дело о наследстве Кирилла Елизарова, рассмотренное Судебной коллегией по гражданским делам 5 июня 2018 г. (Определение № 5-КГ18-80), и дело о наследстве Игоря Кириллова, рассмотренное Коллегией спустя две недели: 19 июня 2018 г. (Определение № 18-КГ18-107), – были связаны именно с этой категорией граждан. По обоим делам истцами выступили сыновья наследодателей, которые на момент смерти отцов находились в местах лишения свободы и этим обосновывали свои требования о восстановлении пропущенных сроков принятия наследства. Суды первой инстанции в обоих случаях удовлетворили иски, исходя из объективной невозможности для истцов во время отбывания наказания узнать о смерти отцов. Однако ВС в своих определениях критически оценил такой подход.
Примечательно, что в Определении от 5 июня 2018 г. № 5-КГ18-80 ВС указал причиной отмены судебных актов об удовлетворении иска то, что заявитель не доказал уважительности причины пропуска срока, хотя обратился в суд вовремя:
«Разрешая спор и принимая по делу решение об удовлетворении исковых требований Елизарова К.Н., суд исходил из того, что на момент смерти Елизарова Н.С. истец находился в местах лишения свободы и каких-либо доказательств, свидетельствующих о том, что до своего освобождения из колонии 31 мая 2016 г. ему было известно о смерти отца, представлено не было. В суд с иском о восстановлении срока для принятия наследства Елизаров К.Н. обратился в пределах шестимесячного срока с момента, когда ему стало известно о смерти Елизарова Н.С. С учетом изложенного суд пришел к выводу, что срок для принятия наследства пропущен Елизаровым К.Н. по уважительной причине и подлежит восстановлению.
…
Обращаясь в суд с иском, Елизаров К.Н. в качестве уважительной причины пропуска им срока для принятия наследства ссылался на нахождение в местах лишения свободы в момент смерти его отца Елизарова Н.С.
Между тем, суд первой инстанции, вопреки приведенным требованиям процессуального закона, не установил юридически значимые обстоятельства, не проверил, имели ли место объективные причины, препятствовавшие истцу своевременно узнать о смерти отца и принять меры для принятия наследства, а именно, наличие такого ограничения режима пребывания истца в исправительном учреждении, при котором он был лишен возможности производить звонки и осуществлять переписку, а также наличие обстоятельств, связанных с личностью Елизарова К.Н., препятствующих ему своевременно принять наследство.
Поскольку нахождение в местах лишения свободы само по себе в отсутствие установленных юридически значимых обстоятельствах не может расцениваться в качестве уважительной причины пропуска наследником срока для принятия наследства, то вывод судебных инстанций о возможности восстановления Елизарову К.Н. срока для принятия наследства является преждевременным».
В то же время в Определении от 19 июня 2018 г. № 18-КГ18-107 Верховный Суд также указал эту причину (истец обратился в суд с пропуском установленного шестимесячного срока):
«Как видно из дела, о смерти наследодателя (Кириллова В.К.) Кирилову И.В. стало известно, по его собственным заявлениям, в мае 2016 года (л.д. 45) или не позднее июня 2016 года (л.д. 2), а в суд с иском о восстановлении срока для принятия наследства он обратился в установленном законом порядке только 20 января 2017 года, то есть по истечении шестимесячного пресекательного срока, установленного пунктом 1 статьи 1155 Гражданского кодекса Российской Федерации для обращения с заявлением о восстановлении срока для принятия наследства.
Поскольку установленный законом (статья 1155 Гражданского кодекса Российской Федерации) шестимесячный срок для обращения в суд за восстановлением срока для принятия наследства после того, как причины пропуска этого срока отпали, Кириловым И.В. пропущен, то оснований для восстановления срока для принятия наследства в данном случае не имелось.
Не может быть признан правильным и вывод суда о том, что Кирилов И.В. до июня 2016 года в связи с отбыванием наказания в виде лишения свободы в исправительном учреждении в Латвийской Республике, не знал и не должен был знать о смерти отца Кириллова В.К. Данные о том, что истец в период отбытия наказания был лишен возможности поддерживать связь с Кирилловым В.К. и получать сведения о состоянии его дел и здоровья, в материалах дела отсутствуют».
То есть в отношении требований Игоря Кириллова отказ в удовлетворении иска мог быть обоснован только пропуском срока обращения в суд, однако ВС повторил те же доводы, которые ранее привел в Определении № 5-КГ18-80, тем самым закрепляя новую оценку того факта, что наследник не общался с наследодателем.
Тем не менее общим для позиции ВС по этим двум делам является то обстоятельство, что оба истца до осуждения и помещения в пенитенциарное учреждение много лет не общались с наследодателями – родными отцами (в случае с Елизаровым – 36 лет; как указано в определении, «Истец Елизаров К.Н. является сыном Елизарова Н.С. (л.д. 11), после развода родителей в 1979 году с отцом не общался»).
В последующие несколько лет эта позиция была неоднократно высказана Верховным Судом (в делах о наследстве В. Бубнова (Определение ВС от 19 марта 2019 г. № 86-ГК19-1), В. Михалевского (Определение ВС от 22 января 2019 г. № 5-КГ18-268), В. Чикина (Определение ВС от 26 ноября 2019 г. № 4-КГ19-58) и пр.). Рассматривая эти дела, ВС сформулировал жесткий, но справедливый вывод не столько юридического, сколько морального характера, придавая ему юридическое значение:
«При этом незнание истцами об открытии наследства само по себе не может являться основанием для восстановления пропущенного срока. Отсутствие у истцов сведений о смерти наследодателя не относится к числу юридически значимых обстоятельств, с которыми закон связывает возможность восстановления срока для принятия наследства.
Как правильно указал суд первой инстанции, истцы не были лишены возможности поддерживать отношения с отцом, интересоваться его судьбой, состоянием здоровья, по своему выбору не общались с наследодателем. При должной осмотрительности и заботливости они могли и должны были знать о его смерти, об открытии наследства, о действиях наследников в отношении наследственного имущества.
Нежелание лиц, претендующих на восстановление срока для принятия наследства, поддерживать родственные отношения с наследодателем, отсутствие интереса к его судьбе не отнесено ни законом, ни Пленумом Верховного Суда Российской Федерации к уважительным причинам пропуска срока для принятия наследства (Выделено мной. – С.М.). Данное обстоятельство носит субъективный характер и могло быть преодолено при наличии соответствующего волеизъявления истцов.
Как установил суд первой инстанции, доказательств, свидетельствующих об объективных, не зависящих от истцов обстоятельствах, препятствующих им связаться в указанный период с отцом или другими родственниками, осведомленными о состоянии его жизни и здоровья, а также при желании установить его место жительства и все необходимые контакты, представлено не было».
В последующие годы суды первой инстанции в целом восприняли данную позицию Верховного Суда, и количество подобных дел, рассматриваемых ВС в порядке кассационного обжалования, сошло на нет, остались единичные примеры. Однако дело о наследстве Андрея Васильева ярко иллюстрирует другую крайность этой категории дел, которой теперь нередко придерживаются суды, – жесткая оценка отсутствия общения между наследником и наследодателем как отсутствия уважительных причин пропуска срока принятия наследства.
Подобный жесткий недифференцированный подход судов представляется необоснованным, поскольку суд для определения уважительности причины пропуска должен оценить, в связи с чем наследник не узнал своевременно о смерти наследодателя: связано ли это лично с ним, есть ли в этом его вина, мог ли и должен ли он был общаться с наследодателем. В связи с этим исключительно ценны выводы ВС, изложенные в Определении № 5-КГ25-63-К2.
Таким образом, по крайней мере в отношении лиц, являющихся наследниками по завещанию, предусмотрена необходимость оценки того, мог ли наследник знать о том, что наследодатель указал его как наследника по завещанию.
Однако остается не урегулированным судебной практикой еще один аспект дел рассматриваемой категории. Изначальное устрожение практики ВС было обусловлено делами, в которых возможные наследники по собственной инициативе прекращали общение с будущими наследодателями – притом что речь шла о прекращении взрослыми детьми общения с пожилыми родителями, что само по себе представляется аморальным. Но в свете этого остаются незатронутыми ситуации, когда, наоборот, будущие наследодатели по собственной инициативе прекращают общение с возможными наследниками, однако при этом не лишают их наследства. В таких обстоятельствах наследник в принципе может не иметь возможности общаться с наследодателем, поскольку такая возможность пресечена последним. Полагаю, что в подобных случаях суды при наличии подтверждения того, что потенциальный наследник предпринимал все возможные попытки наладить общение с будущим наследодателем, но они оказались неуспешными из-за отказа последнего общаться с ним, не должны рассматривать отсутствие общения как неуважительную причину пропуска срока принятия наследства.
