В отечественном уголовном процессе долгое время существовала практически незыблемая аксиома: тяжесть возможного наказания предопределяет строгость меры пресечения. Положения ст. 108 УПК РФ, ограничивающие применение заключения под стражу по делам о преступлениях небольшой тяжести, в системной связи с ч. 1 ст. 56 УК РФ рассматривались защитой как надежный правовой барьер против избрания самой строгой меры пресечения. В правоприменительной практике укрепилось представление о том, что если уголовный закон не допускает назначение реального лишения свободы лицу, впервые совершившему преступление небольшой тяжести, то и временная изоляция такого лица в виде заключения под стражу априори является несоразмерной.
Однако Постановление Конституционного Суда РФ № 44-П от 30 июня 2026 г. внесло существенные коррективы в указанное понимание. Суд, в частности, разграничил наказание и меры процессуального принуждения, подчеркнув их самостоятельную правовую природу. Для стороны защиты это означает изменение привычной парадигмы: противоправное процессуальное поведение лица, выразившееся в сокрытии от органов предварительного расследования или суда, может рассматриваться как самостоятельное основание для избрания заключения под стражу даже в тех случаях, когда назначение лишения свободы по итогам рассмотрения дела законом не предполагается.
Предметом рассмотрения КС стал п. 2 ч. 1 ст. 108 УПК в той мере, в какой на его основании разрешается вопрос об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу в отношении подозреваемого или обвиняемого, скрывшегося от следственных органов либо суда, если ему инкриминируется преступление небольшой тяжести, за совершение которого уголовный закон в силу правил назначения наказания и/или санкции соответствующей статьи не предусматривает назначение наказания в виде лишения свободы.
Поводом к рассмотрению дела послужила жалоба Николая Каримова, обвиняемого по п. «в» ч. 2 ст. 115 УК и находившегося со 2 сентября 2024 г. в межгосударственном розыске. Постановлением районного суда от 21 ноября 2024 г. Н. Каримову без его участия в судебном заседании была избрана мера пресечения в виде заключения под стражу сроком на два месяца со дня задержания.
Сторона защиты указывала, что такая мера пресечения не могла быть применена в силу ч. 1 ст. 56 УК и разъяснений, содержащихся в абз. 2 п. 1 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 19 декабря 2013 г. № 41 «О практике применения судами законодательства о мерах пресечения в виде заключения под стражу, домашнего ареста, залога и запрета определенных действий». Довод защиты сводился к тому, что за инкриминируемое деяние небольшой тяжести лицу, не имеющему судимости, при отсутствии отягчающих обстоятельств не может быть назначено наказание в виде лишения свободы, а значит, заключение под стражу как мера пресечения является несоразмерным ограничением права на свободу.
Конституционный Суд, рассмотрев жалобу, пришел к выводу, что неопределенность, порождаемая применением п. 2 ч. 1 ст. 108 УПК, достигла конституционно значимого уровня, поскольку судебная практика допускала противоположные подходы к решению вопроса об избрании стражи в отношении лиц, обвиняемых в преступлениях небольшой тяжести. Эта неопределенность затрагивала права, гарантированные, в частности, ст. 22, 45, 46 и 52 Конституции РФ, и потому нуждалась в устранении средствами конституционного судопроизводства.
Таким образом, Суд разрешал вопрос: допустимо ли лишать лицо свободы до приговора, если приговор, исходя из положений уголовного закона, не может быть связан с лишением свободы?
КС ответил на этот вопрос утвердительно, закрепив важный принцип: процессуальная необходимость (изоляция лица в целях обеспечения следствия) может существовать автономно от материально-правовой перспективы дела. То есть заключение под стражу в данном случае не является «авансом» в счет будущего наказания, а выступает самостоятельным процессуальным инструментом, направленным на обеспечение явки лица, пресечение его уклонения от правосудия и создание условий для рассмотрения дела по существу.
Суд также акцентировал внимание на интересах потерпевшего. Длительное уклонение подозреваемого или обвиняемого от следствия и суда препятствует рассмотрению дела в разумный срок, затрудняет восстановление нарушенных прав и фактически блокирует доступ потерпевшего к правосудию.
Конституционный Суд обосновал вывод, что п. 2 ч. 1 ст. 108 УПК не противоречит Конституции РФ, поскольку мера пресечения в виде заключения под стражу в отношении скрывшегося от следственных органов или суда подозреваемого либо обвиняемого в преступлении небольшой тяжести может быть избрана судом как необходимая и вынужденная мера, обусловленная противоправным поведением данного лица.
Правовая логика постановления сводится к следующему: запрет на назначение лишения свободы, предусмотренный ч. 1 ст. 56 УК, направлен на гуманизацию уголовной ответственности лиц, впервые совершивших преступления небольшой тяжести. Однако лицо, скрывающееся от органов расследования или суда, своим поведением препятствует реализации функции правосудия. В такой ситуации процессуальная недобросовестность приобретает самостоятельное значение.
Для адвоката, выступающего в качестве защитника по уголовному делу, это означает, что ссылка на ч. 1 ст. 56 УК более не может рассматриваться как абсолютный аргумент против удовлетворения ходатайства следователя об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу. КС фактически указал: задачи уголовного судопроизводства, включая защиту прав потерпевшего и обеспечение рассмотрения дела по существу, могут в исключительных случаях потребовать временной изоляции лица, если его противоправное процессуальное поведение делает невозможным движение дела.
При этом важно подчеркнуть: КС не санкционировал массовое применение стражи по уголовным делам небольшой тяжести. Напротив, речь идет об исключительной ситуации, когда лицо скрывается от следствия или суда. Конституционный Суд устранил юридический парадокс, при котором обвиняемый мог длительное время уклоняться от правосудия, сохраняя при этом фактическую защиту от заключения под стражу только потому, что по итогам рассмотрения дела ему не могло быть назначено наказание в виде лишения свободы.
Положительным аспектом является напоминание КС о гарантиях от произвольного ограничения права на свободу и личную неприкосновенность. Оценивая соразмерность заочного избрания заключения под стражу лицу, объявленному в розыск, Суд указал на необходимость наличия компенсаторных механизмов, позволяющих восстановить нарушенные права в случае незаконного или необоснованного применения меры пресечения.
В частности, отмечается, что п. 2 ч. 1 ст. 108 УПК применяется в системном единстве с ч. 5 ст. 72 УК, предусматривающей возможность учета срока содержания под стражей при назначении итогового наказания, а также право на возмещение вреда, причиненного незаконным применением меры пресечения. В совокупности с судебным контролем эти механизмы образуют безусловную систему гарантий права на свободу и личную неприкосновенность в уголовном судопроизводстве.
Приведу пример из собственной адвокатской практики, когда применение ч. 5 ст. 72 УК позволило учесть срок содержания под стражей при назначении наказания, не связанного с лишением свободы.
Подзащитный С. обвинялся по ч. 1 ст. 145.1 УК. Доверитель скрывался, был объявлен судом в розыск, заочно на основании ч. 5 ст. 108 УПК ему была избрана мера пресечения в виде заключения под стражу. По результатам рассмотрения дела защита при назначении подсудимому наказания ходатайствовала о применении ч. 5 ст. 72 УК. Суд пришел к выводу, что цели восстановления социальной справедливости и исправления подсудимого могут быть достигнуты путем назначения наказания в виде штрафа.
Принимая во внимание характер и степень общественной опасности совершенного преступления, данные о личности подсудимого, последствия деяния, а также срок содержания под стражей до судебного разбирательства, суд применил положения ч. 5 ст. 72 УК. При этом он не усмотрел оснований для полного освобождения от наказания в виде штрафа, однако счел необходимым смягчить его, назначив штраф ниже минимального предела, предусмотренного санкцией ч. 1 ст. 145.1 УК, но не ниже минимального предела, установленного ч. 2 ст. 46 Кодекса.
Таким образом, с применением ч. 5 ст. 72 УК подзащитному было назначено наказание в виде штрафа в 40 тыс. руб., он был освобожден из-под стражи в зале суда.
Вместе с тем в позиции, изложенной в Постановлении № 44-П/2026, усматриваются серьезные риски для объективности уголовного преследования. Проблема, на мой взгляд, не в возможности заключения под стражу лица, скрывающегося от следствия или суда, а в том, как следственные органы и суды будут трактовать факт «сокрытия» как основание для стражи.
Наибольшие опасения вызывают три аспекта.
Первый – риск формального подхода к объявлению лица в розыск. На практике следственные органы порой используют постановление о розыске как инструмент преодоления ограничений, установленных ст. 108 УПК по делам небольшой тяжести. Встречаются случаи, когда лицо признается скрывшимся лишь ввиду формального отсутствия по месту регистрации, хотя следствию известны его контактные данные, фактическое место пребывания или возможность связи с ним через защитника. В такой ситуации «розыск» рискует превратиться в универсальный ключ к избранию самой суровой меры пресечения.
Второй риск – размывание критерия исключительности и снижение стандарта доказывания. Несмотря на то что Конституционный Суд подчеркнул, что заключение под стражу в рассматриваемой ситуации допустимо только как необходимая и вынужденная мера, правоприменительная практика порой трансформирует исключение в общее правило. Наличие формального постановления о розыске не должно подменять обязанность суда исследовать личность обвиняемого, его поведение, семейное положение, состояние здоровья, наличие постоянного места жительства, характер предъявленного обвинения и иные обстоятельства, предусмотренные ст. 99 УПК, влияющие на характер избираемой меры пресечения.
Третий риск – усиление психологического давления на подозреваемых и обвиняемых. Угроза заключения под стражу по составам, по которым ранее такая мера фактически исключалась, может стать дополнительным инструментом воздействия на подзащитных, в том числе с целью получения признательных показаний или склонения к процессуально выгодному для обвинения поведению.
Задача адвокатуры в новых условиях – не допустить, чтобы тонкий юридический инструмент, обозначенный высшим судебным органом конституционного контроля как исключительный, превратился в средство давления. Защитнику важно последовательно пресекать попытки подмены реального уклонения техническими недоработками следствия или формальными ссылками на розыск. Каждый случай предполагаемой «исключительности» должен проходить через фильтр детального судебного исследования.
Представляется, что в новых условиях именно адвокат должен быть активным «собирателем» доказательств добросовестного поведения доверителя. Основной объем работы защиты, на мой взгляд, должен быть сосредоточен на доказывании того, что подзащитный не скрывался от следствия или суда. Необходимо выяснять реальные обстоятельства предполагаемого уклонения, направлялись ли повестки надлежащим образом, имелись ли уважительные причины неявки, предпринимались ли реальные действия для установления его местонахождения либо розыск объявлен формально – т.е. исключительно для создания оснований к избранию заключения под стражу.
Защите также важно доказать суду, что цели уголовного судопроизводства могут быть достигнуты путем применения к подзащитному более мягких мер пресечения – например, запрета определенных действий, залога, домашнего ареста либо иных процессуальных ограничений, не связанных с содержанием в следственном изоляторе. Активная позиция защиты поможет не допустить формального подхода к избранию меры пресечения в виде стражи, сохранить гарантии личной неприкосновенности по делам небольшой тяжести.
Постановление № 44-П/2026, безусловно, окажет влияние на судебную практику. Для органов предварительного расследования и судов оно конкретизирует критерии применения п. 2 ч. 1 ст. 108 УПК. Для адвокатуры, в свою очередь, оно является профессиональным вызовом, требующим особого внимания уже на самых ранних стадиях уголовного судопроизводства, когда решается вопрос о мере пресечения подзащитному.
Для лиц, находящихся в розыске по делам небольшой тяжести, правовые риски существенно возрастают. Очевидно, что правовые позиции, изложенные в Постановлении № 44-П/2026, будут стимулировать подозреваемых и обвиняемых выходить на связь со следствием и судом до фактического задержания, чтобы избежать квалификации их поведения как уклонения и последующего применения исключительной меры в виде заключения под стражу.
Таким образом, можно констатировать, что позиция Конституционного Суда, выраженная в комментируемом постановлении, усиливает значение процессуальной дисциплины, но не отменяет конституционную обязанность государства бережно относиться к праву человека на свободу. При этом адвокату, выступающему в качестве защитника по уголовному делу, важно «держать руку на пульсе» и оперативно реагировать, чтобы под видом борьбы со злоупотреблениями не было умалено право, а исключительная мера пресечения не превратилась в процессуальный шаблон.
