Как ранее писала «АГ», Пленум Верховного Суда РФ утвердил Тематический обзор № 8/2026 «О применении арбитражными судами законодательства о специальных экономических мерах, предусмотренных в целях защиты национальных интересов Российской Федерации»1 (далее – Обзор).
Обзор можно прочитать по-разному. Формально это документ о применении законодательства о специальных экономических мерах. Но для практикующего адвоката и юриста его значение шире. На мой взгляд, Верховный Суд в этом Обзоре не просто собрал ответы на отдельные «санкционные» вопросы, а предложил судам общий способ мышления: в спорах, затронутых санкциями и контрсанкциями, оценивать нужно не только юридическую форму действия, но и его реальный экономический результат.
В связи с этим Обзор, думаю, важен не только для тех, кто ведет споры с иностранным элементом, но и для всех, кто структурирует сделки, рассчитывается с иностранными контрагентами, защищает права на интеллектуальную собственность, выбирает арбитражную оговорку или пытается понять, где сегодня проходит граница между допустимым гражданско-правовым поведением и обходом публично значимого регулирования. Эта граница стала заметно жестче, но одновременно – что принципиально – Верховный Суд не превратил факт связи с «недружественной» юрисдикцией в универсальное основание для отказа в защите.
Наиболее показателен блок о цессии. В п. 5–7 Обзора ВС фактически предупреждает рынок: уступка требования не спасает от применения специального порядка расчетов. Если иностранный кредитор передает требование российскому лицу только для того, чтобы получить деньги без использования счета типа «С» или «О», такая конструкция будет оцениваться как обход закона. Здесь важен не договор уступки, а его цель. Суды должны будут оценивать, зачем был заключен такой договор, кто является конечным выгодоприобретателем и меняется ли что-то в экономике обязательства, кроме формального имени кредитора.
Для бизнеса этот вывод означает следующее: нельзя рассчитывать на то, что удачно подобранная юридическая форма решит «санкционную» проблему. В гражданско-правовой логике цессия – обычный инструмент оборота, однако в «санкционном» контексте она подпадает под повышенную проверку. Если у сделки нет самостоятельной деловой цели, если она не объясняется коммерческой необходимостью, если ее единственный результат – вывести платеж из-под специального режима, риск признания сделки ничтожной становится не теоретическим, а практическим.
Особое внимание обращает на себя процессуальная часть этой позиции. ВС указывает, что суд вправе по собственной инициативе оценить ничтожность договора уступки требования, даже если стороны прямо на это не ссылались. Для меня как адвоката это важный сигнал: санкционный комплаенс становится вопросом не только позиции сторон, но и судебной проверки публичного интереса. В таких делах защиту доверителя нельзя строить по принципу «оппонент не заявил – значит, суд не увидит». Суд увидит, если из материалов дела следует обход специального порядка.
На этом фоне особенно важно, что п. 11 Обзора не идет по пути чрезмерного упрощения. Верховный Суд прямо показывает: сам по себе «недружественный» статус государства регистрации правообладателя не означает злоупотребления правом и не лишает его защиты в России. Это, на мой взгляд, одна из самых сбалансированных позиций документа, указывающая на недопустимость замены анализа поведения правообладателя ссылкой на страну его регистрации.
Такой подход важен прежде всего для споров о контрафакте. Российский нарушитель не должен получать иммунитет только потому, что товарный знак принадлежит иностранной компании из «недружественной» юрисдикции. Если правообладатель продолжает работать на российском рынке, исполняет договоры с российскими контрагентами, обеспечивает поставки или лицензирование, санкционный режим не должен превращаться в удобное возражение против ответственности. И наоборот: если правообладатель фактически ушел с рынка, прекратил исполнение обязательств, но продолжает извлекать выгоду из российских споров, оценка может быть иной.
В этом смысле п. 11 Обзора практически полезен еще и тем, что переводит разговор в доказательственную плоскость. Недостаточно ссылаться на то, что «компания иностранная» – необходимо учитывать наличие действующих договоров, поставок, лицензионных отношений, реализации оригинальной продукции, документов об исполнении обязательств перед российскими контрагентами. Для добросовестного правообладателя это означает необходимость заранее готовить доказательственную базу, а для ответчика – необходимость не ограничиваться геополитическими аргументами, а обосновывать, почему конкретный правообладатель не подпадает под исключение.
Пункт 12 Обзора о принудительном лицензировании, на мой взгляд, является продолжением той же линии. Верховный Суд не утверждает, что иностранные патенты можно игнорировать. Напротив, он подчеркивает исключительный характер принудительной лицензии. Однако если патентообладатель не обеспечивает достаточное предложение продукции на российском рынке, уклоняется от разумного лицензирования или предлагает критически важный товар по цене, фактически закрывающей доступ к нему, публичный интерес начинает конкурировать с исключительным правом.
Это не пересмотр основ охраны интеллектуальной собственности, а напоминание о том, что исключительное право не может рассматриваться изолированно от публичного интереса. Оно подлежит защите, но способ реализации этого права оценивается с точки зрения добросовестности поведения правообладателя и последствий для рынка. Если патент фактически используется для поддержания искусственного дефицита или создания необоснованного ценового барьера, суд вправе учитывать эти обстоятельства при разрешении вопроса о принудительной лицензии. При этом судам важно не допускать формального подхода к таким спорам: иностранное происхождение патентообладателя само по себе не должно становиться основанием для ограничения его прав. Принудительная лицензия допустима только при доказанности совокупности обстоятельств – недостаточного использования патента, реальной потребности рынка, готовности заявителя производить или поставлять соответствующую продукцию, а также отказа правообладателя от заключения лицензионного договора на разумных условиях. В противном случае будет нарушен баланс между защитой исключительных прав и публичным интересом, необходимость которого подчеркивает Верховный Суд.
Еще один значимый для практики блок – п. 13–14 Обзора об ответственности брокеров и банков. В этих позициях Верховный Суд сделал то, чего давно ждал финансовый рынок: описал условия, при которых санкции могут освобождать профессионального участника рынка от ответственности за неисполнение или просрочку обязательства. Однако важно не перепутать этот вывод с полной индульгенцией: санкции не всегда являются форс-мажором. Необходимо доказать, что конкретные ограничения объективно препятствовали исполнению обязательства и что должник действовал с той степенью заботливости и осмотрительности, которая требовалась от него с учетом характера обязательства и условий оборота.
Такой подход представляется разумным. Брокер или банк не должны отвечать за то, что иностранный контрагент заблокировал активы или платеж после введения ограничительных мер, если на момент совершения операции у российского профучастника не было оснований знать о таком риске и он не мог исполнить поручение иначе. В то же время это не отменяет обязанность финансовой организации объяснять свои действия, фиксировать маршрут платежа, обстоятельства блокировки, доступные альтернативы и момент, когда риск стал известен или должен был стать известен.
Для клиентов банков и инвесторов эта позиция, конечно, менее комфортна. Логика по типу «я дал поручение – оно не исполнено – значит, взыскиваю убытки» в таких спорах не всегда будет работать. Но и для них Обзор оставляет пространство: если удастся доказать, что банк или брокер знал о риске, выбрал заведомо проблемный маршрут, не предупредил клиента или мог предложить безопасную альтернативу, вопрос об ответственности не закрыт. Таким образом, ВС не снимает ответственность с финансового посредника автоматически, а требует анализировать фактическую ситуацию.
Особое место в Обзоре занимают п. 17 и 19. Вероятно, именно они будут самыми обсуждаемыми среди адвокатов и юристов, работающих с международными контрактами. Пункт 17 развивает подход к применению ст. 248.1 и 248.2 АПК РФ: если спор возник в связи с санкциями либо у стороны появились реальные препятствия в доступе к иностранному правосудию, российский арбитражный суд может рассмотреть дело даже при наличии арбитражной оговорки. Для международного оборота это чувствительный вывод, поскольку арбитражная оговорка традиционно воспринималась как один из наиболее устойчивых элементов сделки.
Но Верховный Суд здесь исходит из другой логики: арбитражная оговорка имеет смысл, пока она исполнима так, как стороны предполагали при заключении договора. Если после введения санкций сторона фактически не может оплатить арбитражный сбор, привлечь представителей, участвовать в заседаниях, пересечь границу или рассчитывать на нейтральную оценку спора, ссылка на прежнюю оговорку становится формальностью. Доступ к правосудию в такой ситуации оценивается не абстрактно, а фактически: может ли сторона реально защитить свое право там, где определено договором.
Для российских компаний эта позиция – важный защитный механизм. Но для договорной практики она одновременно означает, что «старые» шаблоны арбитражных оговорок нужно пересматривать – стандартной фразы о рассмотрении спора в иностранном арбитраже уже недостаточно: необходимо учитывать санкционный статус сторон, возможные платежные ограничения, исполнимость будущего решения, место нахождения активов, доступность представителей и риски параллельных процессов. Арбитражная оговорка становится не формальным разделом договора, а частью санкционного due diligence.
Пункт 19 Обзора касается признания и приведения в исполнение иностранных арбитражных решений. Здесь ВС говорит о проверке таких решений на соответствие публичному порядку РФ и о презумпции отсутствия беспристрастности и объективности, если спор рассматривался арбитрами из «недружественных» стран. Это, на мой взгляд, наиболее жесткая и спорная позиция Обзора. Она усиливает защиту российских ответчиков, но одновременно повышает неопределенность для иностранных кредиторов, которые рассчитывают на исполнение арбитражных решений в России.
При этом полагаю, что правовая позиция, изложенная в п. 19 Обзора, не означает автоматического отказа в исполнении любого решения иностранного арбитража. Даже в подходе ВС остается пространство для проверки конкретных обстоятельств: что именно решил арбитраж, как оценивались доказательства, исследованы ли форс-мажорные обстоятельства, не создает ли исполнение решения угрозу публично значимым интересам, имеются ли данные, опровергающие сомнения в объективности состава арбитров и т. д. Но повышение стандарта проверки очевидно, и это придется учитывать еще на стадии выбора арбитража, а не когда решение уже вынесено.
Логическим продолжением этой линии являются п. 20–21 Обзора. Публичный порядок в Обзоре рассматривается не как редкая оговорка «на крайний случай», а как полноценный фильтр исполнения решений, связанных с лицами из «недружественных» юрисдикций и специальным порядком расчетов. При этом судебная неустойка за нарушение запрета инициировать или продолжать иностранное разбирательство делает этот запрет не декларативной мерой, а реальным процессуальным механизмом защиты от недобросовестного поведения оппонента.
В совокупности приведенные позиции показывают, что санкционный спор практически никогда не является только частным спором двух компаний. В нем неизбежно присутствует публичный элемент: контроль движения денежных средств, защита российского рынка, доступ к правосудию, исполнимость судебного или арбитражного решения, добросовестность структуры сделки. В связи с этим попытка вести такие дела как обычный коммерческий спор зачастую приводит к ошибкам.
Ключевой практический вывод из Обзора можно сформулировать следующим образом: суды будут исследовать не только то, «что написано в договоре», но и «зачем это сделано» и «к какому результату это приводит». Цессия, мировое соглашение, платежный маршрут, арбитражная оговорка, лицензионная модель, заявление о признании решения – все эти инструменты сохраняют правовое значение. Но они больше не воспринимаются изолированно от санкционного регулирования и публичных интересов.
Для бизнеса это означает необходимость более строгой подготовки документов. Любая сделка с иностранным элементом должна иметь объяснимую деловую цель, понятную экономику, проверенный платежный механизм и заранее собранные доказательства добросовестности. Для адвокатов и юристов это означает, что санкционный анализ должен начинаться не на стадии спора, а при проектировании сделки. Для судов правовые позиции ВС, включенные в Обзор, указывают на необходимость не допустить обхода специальных мер, но при этом не превратить санкционный контекст в универсальное основание для отказа в защите тем, кто действует добросовестно.
Именно этот баланс, на мой взгляд, является основным содержанием Обзора. Верховный Суд не говорит рынку, что все отношения с иностранным элементом подозрительны, а напоминает, что в новых условиях формальная законность недостаточна, если за ней стоит очевидный обход публично значимого порядка. В то же время санкционный режим не освобождает суд от анализа фактов, доказательств и поведения сторон. Для эффективного регулирования таких отношений это правильный, хотя и более сложный путь.
1 Утвержден Постановлением Президиума Верховного Суда РФ от 17 июня 2026 г. № 11А/2026.
