Конституционный Суд РФ опубликовал Постановление от 31 октября 2024 г. № 49-П, в котором указал на недопустимость распространения установленных ГК РФ положений об исковой давности на требования уполномоченных прокуроров об обращении коррупционного имущества в доход государства.
Хотелось бы отметить ряд выводов и доводов, изложенных в постановлении, а также отраженные в нем обстоятельства, которые могут быть использованы в дальнейшем судебной практикой.
Данное постановление, как и процесс, в рамках которого оно вынесено, на мой взгляд, представляет собой противостояние частного и публичного, в котором победу одержало публичное.
Для обоснования этого вывода приведу правовые позиции, послужившие базисом для вынесения постановления, а именно:
- занимая должности государственной гражданской службы, лица соглашаются и принимают запреты и ограничения, возлагаемые на госслужащего как в период службы, так и после;
- коррупция по своей сути является особо и общественно опасным явлением, посягающим на основы конституционного строя, недопустимость которого должна быть очевидной для каждого лица;
- коррупция по своей природе является скрытой. Коррумпированное лицо, наделенное властными полномочиями, старается скрыть как саму коррупционную деятельность, так и ее «плоды», чем оказывает противодействие надзорным и контролирующим органам.
Остановлюсь на данных основаниях подробнее. В первую очередь необходимо отметить, что ответчик в рассматриваемом случае наделен властными полномочиями, что дает ему существенно большие возможности, чем, к примеру, лицу, скрывающему свои доходы от предпринимательской деятельности. Как справедливо заметил Конституционный Суд, коррупция является действительно значимым и опасным явлением. Стоит также добавить, что коррупционные доходы, которые несоизмеримо выше законных, служат соблазном для других лиц либо могут выступать как единственная цель для занятия должностей государственной гражданской службы, что в итоге, без должного противостояния, может привести к тому, что смысл госслужбы от служения обществу и государству может быть низвергнут к служению самому себе. Самоцелью коррупции является алчность, стремление обогатиться за счет неправомерных, незаконных действий, за счет общества и государства. Соответственно, такое лицо будет принимать все меры для сокрытия нелегального капитала.
В данном случае в качестве примера КС указал на использование офшорных юрисдикций, номинальных лиц, что, к сожалению, является распространенным явлением в обществе. Очевидно, что программа добровольной деофшоризации не повлияла существенным образом на рассматриваемые отношения. Стоит также отметить, что чем большими финансами обладает коррупционер, тем интенсивнее он принимает меры по сокрытию коррупционного имущества и тем качественнее становятся такие меры.
Изложенные обстоятельства действительно могут подтверждать вывод о том, что между коррупционным деянием и его выявлением может пройти значительное время и еще более значительное будет затрачено на сбор доказательств, необходимых для обращения в суд.
В то же время рассмотренный в постановлении случай предоставляет доводы и противникам отмены сроков исковой давности, поскольку присутствие в одной из станиц Краснодарского края гражданина, обладающего активом в 9 млрд руб., не может оставаться незамеченным для госорганов, наделенных необходимыми правами и полномочиями, а временной промежуток в 20 лет между периодом занятия государственной должности и иском в суд может указывать на низкую эффективность работы уполномоченных органов. С учетом данного обстоятельства довод о том, что гораздо более действенной мерой было бы повышение эффективности уполномоченных органов, о чем заявляли сторонники позиции о применении сроков исковой давности, выглядит обоснованным и убедительным.
Между тем указанные обстоятельства, несмотря на видимое противоречие, в их совокупности действительно приводят к ключевому доводу КС: коррупционер – это особый субъект, распространение на которого норм, применяемых для гражданских – а значит, основанных на законе правоотношений, позволит ему уйти от ответственности, поскольку едва ли не высшей мерой ответственности в подобных ситуациях является изъятие нелегального капитала, ради которого существует коррупция. Коррупционер, получивший сверхдоход путем нарушения закона, с высокой вероятностью нарушит его вновь, чтобы избежать ответственности.
На мой взгляд, коррупционные проявления не основаны на логике. Нелогично, например, совершить коррупционное деяние при строительстве очистных сооружений и тем самым допустить отравление реки, из которой сам пьешь. Но ведь совершают… В данном случае рассматриваемое постановление КС добавит осознание, пусть даже гипотетической, но неизбежности наказания за коррупционные деяния, даже спустя годы.
Таким образом, является обоснованным тезис о том, что «…характер и степень ограничений права могут быть обусловлены в том числе уровнем тех угроз и рисков, на преодоление которых ограничение направлено, а также степенью противоправности и формами проявления тех действий субъектов правоотношений, реакцией на которые выступает ограничение права». В данном случае с учетом изложенного тезис представляется верным: «размывание» сроков преследования действительно может превратить неэффективное в эффективное.
Самое главное, что Постановление КС от 31 октября 2024 г. № 49-П вносит ясность, поскольку двойственный подход судебной практики, помимо несправедливости, не способствует решению проблемы коррупции. Тем самым постановление устранило двоякое толкование в данной области, что является его очевидным достоинством.
При этом устранение одной двойственности не исключен риск появления другой. Так, на стр. 17 постановления отмечается действие презумпции незаконности происхождения имущества и денежных средств (стр. 21), в то время как на стр. 41 указано на необходимость органам прокуратуры по данной категории исков доказывать коррупционное действие, прирост дохода и их причинно-следственную связь.
Для каждого, кто имеет большой судебный опыт, очевидно, что практика «выдергивания» отдельных положений из общего смысла для формирования основы для принятия решения не нова. Презумпция вины или невиновности существенным образом влияет на судебную практику: ярким примером служит практика привлечения к субсидиарной ответственности КДЛ, в рамках которой в разные периоды времени существовали противоположные правовые подходы, связанные с изменением презумпции.
Исключение сроков исковой давности в совокупности с презумпцией вины, на мой взгляд, может быть воспринято как сигнал к действию и привести к лавине судебных исков прокуратуры, в результате чего процесс доказывания рискует превратится в формальность.
В данном случае, как обычно, «надеемся на лучшее, готовимся к худшему».
В заключение небольшое рассуждение о том, как общее победило частное.
Помимо особого ответчика в данном случае есть особый истец. Конституционный Суд справедливо отметил, что рассматриваемые нормы права применяются в гражданских частноправовых отношениях и имеют целью упорядочить гражданский оборот:
- «Уполномоченный на предъявление иска об обращении в доход государства имущества и денежных средств прокурор действует, таким образом, не в целях восстановления нарушенных субъективных и государственных интересов, а в целях защиты общественных и государственных интересов, что соответствует характеру возложенных на прокуратуру Российской Федерации публичных функций» (стр. 26 постановления);
- «…применение института давности наступления неблагоприятных последствий противоправного поведения не предполагается, если подлежащее контролю лицо препятствовало осуществлению контроля и, соответственно, выявлению противоправного деяния, иначе возникала бы возможность злоупотребления правом с целью избежать в связи с истечением срока давности неблагоприятных последствий противоправного поведения. Как следует из названного Постановления (от 14 июля 2005 г. № 9-П. – Прим. ред.), недобросовестное поведение лица, совершившего деяния коррупционной направленности, должно лишать это лицо оснований рассчитывать на институт давности, как средство защиты своих незаконных интересов» (стр. 29 постановления).
То есть орган прокуратуры в данном случае не преследует цель восстановления нарушенного права в гражданско-правовом смысле, а оппонирующий ему коррупционер оказывает активное, не всегда основанное на законе противодействие. Таким образом, рассматриваемые правоотношения, хотя и основаны на нормах ГПК РФ, тем не менее граничат с уголовным правом, а поскольку данные правоотношения не являются частноправовыми и не всегда являются уголовными, то и применение к ним сроков исковой давности, как и сроков привлечения к ответственности, не является обоснованным, поскольку не соответствует их природе.
На мой взгляд, к рассмотренной проблеме можно относиться по-разному, но стоит признать обоснованность выводов Конституционного Суда. Опираясь на схожую практику с участием налоговых органов, действительно можно задаться вопросом: почему не применить такой подход к антикоррупционным искам, в которых ответчик имеет больше возможностей для сокрытия имущества, чем недобросовестный налогоплательщик? В связи с этим Суд пришел к выводу о наличии оснований для универсализации подхода. Добавлю, что лично я изначально был сторонником правового подхода Верховного Суда РФ, упоминание о котором содержится на стр. 44 Постановления КС от 31 октября 2024 г. № 49-П. Между тем детальный анализ доводов Конституционного Суда (а рассматриваемое постановление, на мой взгляд, можно признать диссертацией на заданную тему) позволил прийти к обратному выводу. Поэтому в данном случае победа публичного над частным представляется обоснованной.
